Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

деревянной резьбы, с чёрным исцарапанным зеркалом, отгораживал угол для желающих воспользоваться двуспальным ложем любви. Маша взглянула на меня, я пожал плечами. Устанавливается очередь, сказал я.

XXIII

Мало того, что я забыл о случившемся. Из памяти начисто выветрилось время, три или четыре года тому назад, когда сам я, получив известие, по собственной воле намеревался проститься с этим лучшим из миров. С тех пор я был осуждён, если можно так выразиться, на пожизненное существование. Как бы то ни было, новость оказалась ложной. Мысли заняты были другим, я снова куда-то ехал. Так как движение поездов временно было прекращено, я поднялся следом за всеми по эскалатору, рассчитывая воспользоваться наземным транспортом; было зябко, пасмурно, смеркалось. Угрюмая толпа штурмовала автобус. Вновь, как навязчивый сон, как сон во сне, изнурительная езда в лабиринте тусклых улиц, по кривым ухабистым переулкам, в тряске и духоте, в испарениях мокрой одежды; мелькание огней, дождь, ползущий по чёрным стеклам колыхающегося экипажа. Дождь лил всё гуще, автобус остановился посреди водной глади, люди старались перепрыгнуть с подножки на тротуар. Оглянувшись, я увидел, что никого больше нет, ни автобуса, ни людей. Ливень стал утихать. Нечего удивляться, что я не сразу отыскал дом и обветшалый подъезд, ведь прошло столько времени, столько воды утекло; и, однако, было заметно, что ничего, в сущности, не изменилось. Единственное новшество – фонари, лунное сияние газосветных трубок. Память возвратилась ко мне. Лучше сказать, я вернулся в свою память, как в мёртвый дом. На постели лежала моя жена.

«Т-сс, – прошептал я, – только не пугайся».

Она села на постели. Я нащупал выключатель, свет зажёгся над столом в оранжевом абажуре, остальное – кровать, стены, тускло отсвечивающий шкаф, циферблат часов – было погружено в полумрак.

Я принёс ей домашний халат, она накинула его на плечи поверх ночной рубашки, сунула руки в рукава, поднялась – я подвинул ей домашние туфли – и завязала поясок. Мы сидели за столом, она сказала, можно вскипятить чай, есть остатки ужина, осведомилась о багаже, я ответил, что оставил вещи в камере хранения, но тотчас поправился, сказав, что приехал налегке; она недоверчиво взглянула на меня, едва начавшийся разговор заглох. Она взглянула на часы. Я сравнил их с моими наручными часами, стоят, сказал я. Она не поняла, какие часы я имею в виду.

Я пробормотал:

«Значит, слух оказался ложным».

Моя жена рассеянно кивнула, очевидно, поняв, о чём я говорю. Она хотела подняться, я остановил её жестом. Она провела рукой по волосам.

«Ну, рассказывай».

Я ответил ей вопросительным взглядом.

«Как ты там живёшь. Обзавёлся семьёй?»

Я покачал головой.

«Очень уж ты облез, – сказала она. – Надолго приехал? Где собираешься остановиться?»

Я усмехнулся. «Знаешь что, – сказал я, – может, я сам приготовлю? Я всё найду!» – крикнул я, выходя на кухню.

Мы снова сидели друг перед другом, под абажуром, помешивая в чашках, где кружились маслянистые блики.

«Надолго, – промолвил я, пробуя с ложечки обжигающий чай, – ты спрашиваешь: надолго? А как ты сама думаешь?»

«Откуда мне знать».

«Как можно спрашивать, – я дул на ложечку, – как можно спрашивать, зная о том, что со мной здесь произошло?.. Он не остывает!» – возмущённо сказал я.

«Потерпи немного. Налей в блюдце».

«Да если бы и не произошло… В этой стране нельзя жить. Я бы просто загнулся в этой стране! Вот ведь и ты…» – я осёкся.

«Слух оказался ложным», – сказала она спокойно.

«Слава Богу», – пробормотал я.

Она проговорила:

«Значит, так. Жить здесь невозможно. Всё ужасно – начиная с чая».

«Да – и кончая этим гнусным переулком, этими грязными, неубранными улицами, вечной толчеёй, этим всеобщим, застарелым, неизлечимым хаосом, этой вечной неустроенностью, этим наглым презрением к человеческой личности!»

«Ну вот, теперь ты можешь спокойно пить свой чай… Ты завтра уезжаешь?»

Я сидел, опустив голову.

«Ляжешь там, – она кивнула на неубранную постель. – Я себе постелю на полу».

«Что ты, Катя, – сказал я испуганно, – с твоим здоровьем!»

«Как-нибудь пересплю ночь. Когда тебе надо вставать?»

«Мне? – спросил я. – Ах, ну да… Чуть было не забыл».

«Что ты бормочешь?»

«Я хотел тебе сказать, Катя…»

Свет абажура, тишина и тепло разморили меня. Слова, как обсосанная карамель, прилипли к зубам, я чувствовал, что мне трудно говорить по-русски, – я уже упоминал о том, как трудно произнести вслух некоторые вещи на родном языке. Странный хохоток вырвался из моей груди, я проговорил:

«А зачем мне, собственно, рано вставать? Я хотел спросить… Может, мне остаться?»

Она подняла брови.

«Я вернулся, Катя, – сказал я. – Вернулся. Ничего не поделаешь».

Чай остыл.

Примечания

1

Л. Витгенштейн.

2

княгиня (фр.).

3

ваше здоровье (фр.).

4

возможно (фр!).

5

смелее (ит.).

6

Взглянув бестрепетно на опустевший дворец, смело прижав к себе змей, чтобы впитать телом чёрный яд, решившись погибнуть… Гораций, Оды, кн. 1,37.

7

Сколько лет прошло уже, как… Пруст.

8

«Все в мире изменил прогресс.//Как быть? Меняется и бес.» («Фауст», I, 2140. Пер. Б. Пастернака).

9

Рассчитываю на вашу скромность (фр.).

10

«Увы, куда исчезли все мои годы… Приснилась мне моя жизнь или была на самом деле? Всё, что казалось настоящим, может, было обманчивой игрой. Я долго спал – и не чуял этого. А теперь пробудился…»

11

Она увидела, что перед ними стоит почти пустой сосуд и кубок. Ж.Бедье.

12

Тут мне хотелось сказать: «Влюбился в свою влюблённость. Подозреваю, что писательница таки воспользовалась сюжетом». Примечание автора.

13

Чего теперь мне от свиданья ждать? Гёте, «Элегия» (1823).

14

Тайный советник (нем.)

15

Золотая молодежь (фр.)

16

Шлягер 40-х годов.

17

Немецкая рождественская песенка.

18

Живи все жизни, не смешивай сны. Смотри: я поднимаюсь, смотри, я падаю. Я – другой, я тот же. (Паулъ Целан, из посмертного.)

19

Итак, за то, что я жив, за то, что справляюсь с тяжкими невзгодами, с докучливой