Три поколения железнодорожников - Хван Согён

в нарукавных повязках регулировали движение, хозяин одного обувного магазина бесплатно раздавал обувь демонстрантам. Во второй половине дня стали прибывать полицейские силы из провинции Южная Чхунчхон, в шесть часов в Тэгу было объявлено военное положение, в город вошли американские войска, усиленные танками и пулеметами, и полиция предприняла массированную контратаку. В семь был введен комендантский час, и начались аресты демонстрантов и их лидеров. После этих событий жители близлежащих населенных пунктов – таких как Ёнчхон, Ыйсон, Кунви, Вэгван, Сонсан, а также Пхохан и Ёниль – провели митинги и присоединились к восстанию, и оно разгорелось еще жарче. В сельской местности протесты вспыхнули из-за разочарования тем, что Освобождение не принесло освобождения: при американцах ничего не изменилось, земельная реформа так и не была проведена, полицейские продолжали свирепствовать. Крестьяне переиначили слова «Песни о высадке рисовой рассады».

        Тут и там каналы пооткрывал, хозяин поля совсем пропал.

        Осьминога и устриц взял, в дом к любовнице побежал.

        Солнце село, уже темно, вьется дым из труб всех домов.

        Родители наши пропали, свою печку не разжигали.

        Черные псы бегут, бегут, запах крови с собою несут.

        Брат, тебя полицаи связали, на веревке куда-то забрали.

        Но ты, даже под страхом суда, борись за зерно всегда!

Лозунги крестьян были простыми и ясными:

«Прекратите реквизицию зерна!», «Проведите земельную реформу!», «Вся власть народным комитетам!»

Протесты охватили провинции Южная и Северная Кёнсан, распространились, конечно же, на Сеул и провинцию Кёнги, на Тэджон провинции Чхунчхон, на города Кванджу, Хвасун и Мокпхо провинции Чолла, а потом и на всю страну. Американцы, мобилизовав полицию, недавно созданные Силы национальной обороны, правые молодежные объединения и даже бандитов, приступили к подавлению протестов и на этот раз никак не препятствовали расправам над мирными жителями. В Масане по вышедшей на демонстрацию шеститысячной толпе был открыт беспорядочный огонь. По всей стране погибло или пострадало более двадцати восьми тысяч человек, более пятнадцати тысяч оказалось арестовано. Арестованные, доставленные в полицейские участки, подверглись жестоким пыткам, а их дома были безжалостно разграблены, разрушены полицейскими и бандитами. Из-за массовых арестов тюрьмы и камеры предварительного заключения переполнились, для забастовщиков и демонстрантов пришлось строить временные лагеря. Противостояние продолжалось три месяца.

3 октября Чисан, бойкотировавший занятия, все-таки явился в школу. Он получил сообщение от старшеклассников, которые прежде состояли в Союзе демократической молодежи. Выпускным классом средней школы был пятый, а третий, «серединный», класс, в котором учились Чисан и его ровесники, во всех школах считался проблемным. Чисан не входил в Союз молодежи, но достаточно хорошо владел теорией, чтобы вести со старшеклассниками дискуссии о ситуации в стране. Отец и погибший в тюрьме дядя оказали на него большое влияние. Триста явившихся в школу человек слились с учениками соседних школ в многотысячную толпу, которая направилась к зданию Военной администрации. Когда к толпе присоединились рабочие и другие граждане, ее численность превысила двадцать тысяч человек. Пройдя по улице Кванхвамун-тхон, люди встали перед администрацией и стали скандировать: «Дайте риса!», «Долой колониальное образование!», «Освободите политзаключенных!», «Нет терроризму!»

Пешие полицейские шагали, направив на толпу ружья, заряженные боевыми патронами, за ними следовали конники, вооруженные длинными палками, которыми они пользовались с колониальных времен. К зданию Американской военной администрации, где прежде располагалось Японское генерал-губернаторство, полицейские отряды приближались с флангов, двигались со стороны ворот Намдэмун. Полицейские окружили толпу, собравшуюся на площади перед администрацией, и начали стрелять в воздух. Толпа сбилась к центру площади. Конники прорвались в гущу толчеи и принялись колотить всех палками. В беспорядках того дня было забито до смерти более двадцати человек. Чисан разорвал майку, обвязал свою разбитую голову и переменным шагом с трудом вернулся домой. Была уже глубокая ночь. Син Кыми, которая в тревоге слонялась у начала переулка, заметив приковылявшего сына, бросилась к нему, чтобы обнять.

– Что у тебя за вид! Дай посмотрю!

Вроде бы тогда Чисан, догнавший по росту мать, в ее объятиях расплакался, как маленький ребенок. Сам Чисан, конечно, потом заявил, что ничего такого не было, и дед встал на сторону внука:

– С чего бы он плакал?! Задыхался, небось, от возмущения.

Чино, когда был младшеклассником, однажды спросил бабушку Син Кыми:

– Почему наша семья всегда, не только при японцах, была не за побеждавших, а за проигрывавших?

– А что, разве плохо быть на стороне слабых?

– Конечно! От этого один вред!

Бабушка прищурила глаза, окруженные морщинками, и улыбнулась:

– Слабые, которые вроде бы проигрывают, в итоге побеждают. Только небыстро и непросто. – И добавила: – Поживешь – узнаешь. Все знают, только виду не подают.

После того как протестная акция в депо оказалась подавлена молодежными объединениями и бандитами, Ли Ильчхоль, как и другие профсоюзные лидеры, подался в бега. В ситуации, при которой контакты с руководством были не прекращены, но ограничены, активисты разделились на тех, кто призывал усилить борьбу, и тех, кто предлагал взять перерыв и укрепить организацию. Новый исполком, который после бегства Пак Хонёна принял на себя руководство Трудовой партией Южной Кореи, попробовал договориться с Военной администрацией, когда пожар всеобщей забастовки поутих. Тогда партийный центр не имел возможности управлять протестами по всей стране. В регионах полиция действовала крайне жестко, аресты и убийства стали обыденностью, преследуемые люди уходили в горы и, вооружаясь чем попало, создавали партизанские отряды. Боевой дух передался нерешительному Сеулу – появились группы учащихся и молодых рабочих, готовые к противостоянию и насильственной борьбе. Объектами атак они выбирали людей, которые сделали карьеру, получив в качестве прояпонских коллаборационистов поддержку от Военной администрации. В первую очередь молодежь нацеливалась на оставшихся на службе полицаев бывшей японской жандармерии.

Ан Тэгиль, руководитель отделения Всекорейского совещания профсоюзов в Ёндынпхо, был арестован, Ли Ильчхоль, его заместитель, находился в бегах, делегаты рассеялись, однако центральный секретариат, контролировавший ячейки всех предприятий, продолжал действовать подпольно, как в колониальный период. Ответственным стал давний активист из металлургов Чи Чонхо, его заместителем – Чо Ёнчхун. Они вместе с Ан Тэгилем, Пан Учханом, Ли Ичхолем, Пак Сонок и другими были последними членами «Кёнсонкома». Пан Учхан умер в полицейском участке от пыток, Ли Ичхоль – в тюрьме от последствий пыток. Чо Ёнчхун прекрасно помнил, как знакомый сыщик, подчиненный Чхве Тарёна, приходил в офис Совещания профсоюзов зазывать Ли Ильчхоля на встречу. Чхве Тарён был важнейшим врагом, он сделал карьеру, руководя шпионской группой и арестовывая членов «Кёнсонкома», а также плотно взаимодействовавших с ними и имевших связи в Инчхоне и Ёндынпхо представителей интернациональной линии и Группы воссоздания партии. А еще Чо Ёнчхун и другие знали, что Чхве Тарён, являясь начальником полицейского участка