Девоньки мои - Людмила Лаврова

Мрачная Наталья стояла рядом с дочерью и пыталась ее успокоить.

– Тебе нельзя! Ребенку навредишь! Мы с отцом живы, чего еще-то? За матерью бы так убивалась…

Маша вдруг почувствовала, как высохли слезы и ее накрыла какая-то волна.

– Матерью? Это ты себя матерью называешь? Матерью мне была Софья! Запомни это! Если бы не она, где бы мы с Сашей сейчас были? Сильно вы о нас заботились? Кому из вас, тебе или отцу, мы нужны были, а? Ответишь?

Наталья опустила глаза и молча слушала.

– Она вам жизнь спасла… Отдала свою… Ваши никчемные жизни, от которых никому ни тепла, ни пользы. Помнишь? Неужели и сейчас ничего не дернет? Не изменится?

Маша махнула рукой и тяжело двинулась к выходу.

Саша вернулся спустя несколько месяцев. Нянча на руках племянницу, он спросил у сестры:

– Как назвали-то? Ты мне не написала.

– А были варианты?

– Ну, привет, Софочка! – Саша прижал к себе младенца и поцеловал. – Самое лучшее имя тебе досталось! От очень хорошего человека…

Тонечка

– Женщина! Женщина, вам плохо?

Кто-то хлестал Тоню по щекам. Голова ее моталась безвольно туда-сюда. Гладко зачесанные волосы растрепались, а тушь, которую Тоня вчера забыла смыть на ночь, стекала по щекам черными ручейками, уродуя миловидное лицо.

– Что с вами? Откройте глаза! Я скорую вызвала, но пока доедут!

Участливый голос начинал скатываться в панику, и Тоня попыталась сделать над собой усилие. Нет, не получается… Ее пальцы слабо шевельнулись и тут же их обхватили другие – теплые, почти горячие.

– Господи, да что же мне с вами делать?! Помогите кто-нибудь!

– Оставьте ее в покое! Скорая приедет и разберется. Вам что, больше всех надо? – насмешливый голосок соседки по ларьку Тони прозвенел в морозном воздухе и тут же оборвался под шквалом ругательств.

Басовитый, как обычно злой голос Федорыча Тоня тоже узнала сразу. Сильные руки подхватили ее.

– Куртку ей под голову суй, тетеря! Вот так! Пусть лежит! Ничего что на холодном – скорее очунеется. Тонечка! Слышишь меня? Открой глаза! Нельзя тебе спать сейчас! Не проснешься!

Тоня снова попробовала открыть глаза. Слабость растекалась по телу волнами, не давая двигаться, успокаивая и баюкая. Вот сейчас ты уснешь и все будет хорошо… Спокойно будет… Никто тебя, Тонечка, больше не обидит и больно не сделает…

Больно не сделает… Обида снова поднялась волной, закручивая темноту внутри в водоворот и не давая дышать. Как же так! Ведь все им, до последней крошки, а они что?

Низкое зимнее солнце выглянуло из-за темной тучи, которая сулила снег с утра, и Тоня невольно зажмурилась покрепче.

«Не хочу! Свет этот не хочу видеть! Людей – не хочу! Ничего не хочу и никого мне не надо!»

Федорыч крякнул, приподнимая вдруг ставшую тяжелой Тоню, и заорал:

– Сюда! Где вас носит, черти полосатые!

Тоня почувствовала, как чьи-то руки нашарили застежку на пуховике и осторожно освободили ее руку.

– Ничего, сейчас все сделаем! Женщина, вы меня слышите? Как ее зовут?

– Антонина.

– Тоня, глазки откроем? Давайте, давайте, потихонечку! Вот, молодец! Скажите, аллергия у вас есть на что-нибудь?

Тоня шевельнула побелевшими губами, но звука не было. Впрочем, молодой врач все понял и так.

– Хорошо! Сейчас полегче будет. Потерпите немного!

Больше Тоня ничего не запомнила. Ни как Федорыч взревел, когда она потеряла-таки сознание. Ни как Аська, соседка по ларьку и бывшая подружка, усмехнулась вслед мужчинам, которые, распихивая толпу, почти бегом пронеслись по рынку к скорой. Ни дороги в больницу, когда скорая летела, считая перекрестки, а прохожие оборачивались вслед – спешат, значит, очень плохо кому-то.

В себя она пришла уже в больнице.

– Инфаркт.

Пожилой врач смотрел на нее слегка укоризненно.

– Голубушка, что же вы себя так не бережете? Нервничали?

Тоня отвернулась. Не расскажешь же всего. Чужой человек, а тут такое, что и близкому не доверишь.

Федорычу, вон, могла бы. Да только не знала, что он уже вернулся от дочери.

Хороший он, внимательный. Судьба такая тяжелая, а все равно человеком остался. Двоих детей без жены поднял. Та родами ушла, оставив ему дочку старшую и сынишку-кроху. Федорыч с женой оба сироты, в одном детдоме росли. Поэтому и помощи ждать неоткуда было.

И ничего! Справился! Детей поднял, на ноги поставил. Дочь его медсестрой работает в соседнем городе в больнице. А сын – моряк. Внуков трое уже. Один от сына, а двое – от дочки. Она только-только родила, вот и ездил помогать ей, бросив рынок.

Сколько лет уж тут грузчиком. Каждая собака знает его. А он – всех. И не просто знает, а… Держит. Весь рынок держит. Ссоры разбирает, «залетным» воли не дает, за порядком следит. Никто его не ставил. Само так получилось. Уважают его. Потому что людей он видит. Чувствует их.

И ее, Тоню, знает как облупленную. Как и то, что с ней творится. Понимает все. Жалеет даже. А ведь Тоня ему даже малой толики того, что на самом деле происходит, не рассказывает.

Да и никому не рассказывала никогда. Больно. Таким не делятся. Это сегодня ее Аська случайно застукала, когда на работу раньше времени заявилась.

Тоня вздрогнула, вспоминая, как холодно было ночью в ларьке. Обогреватель у нее, конечно, есть, но на улице мороз такой, что дышать больно. Тут никакой обогреватель не поможет. Сибирь, что уж тут говорить. Когда муж ее сюда привез тридцать лет назад, глупенькая, молоденькая Тоня даже подумать не могла, что все вот так обернется.

Легкая улыбка тронула заветрившиеся губы.

Володя…

Был бы он жив, так ничего этого и не было бы. Как он ее любил… Тоня потянула в рот уголок подушки, чтобы не разреветься в голос.

Разве не была она тогда самой счастливой?

Сильная, быстроногая, легкая как перышко! Куда что девается? Разве можно сейчас узнать в ней ту девушку? В зеркало глянешь – плакать хочется! Ни лица, ни фигуры. Сначала после первого сына переболела сильно гриппом и посыпалось все. А потом после младшего на себя времени все жалко было, чтобы здоровьем заняться. Двое детей, куда там о своих болячках печалиться? Да и время какое тяжелое было. Работали вдвоем с мужем, а все равно не хватало почти ни на что. Что там той зарплаты у водителя да учительницы?

Володя ее, конечно, сиднем никогда не сидел. Калымил, вагоны разгружал, чинил соседям что по мелочи. Зарабатывал. Сколько мог и как мог. Она никогда ему не жаловалась и не пеняла. Справлялись.