Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Мама… — Они протянули одежду и письма бабуле.

— Нет!

— Товарищ Нгуен Хоанг Тхуан был храбрым воином, — услышала я, а потом перестала различать слова. Всё вокруг поплыло и смазалось. Я подползла к бабуле. Она плакала, и плечи ее то поднимались, то опадали.

— Мы вам соболезнуем, мама. Товарищ Тхуан попал в засаду. Он отважно бился с врагом.

Бабуля взяла дядину одежду и уткнулась в нее.

— Thuận ơi, ơi con ơi. Con về với mẹ đi con ơi![19] — взмолилась она сквозь слезы.

Я крепко прижалась к ней. Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Тхуан, который подбрасывал меня над собой и щекотал, пока я не начинала кататься от смеха. Дядя Тхуан, который бесстрашно взбирался на деревья sấu[20], чтобы достать мне самые спелые плоды, и мастерил мне самых красивых воздушных змеев.

— Мама, мы понимаем, как вам сейчас больно и тяжело. Но, уверяем вас, ваш сын погиб не напрасно. Мы как его товарищи сотрем врага с лица земли.

Бабуля покачала головой, точно не желала больше это слушать.

— Скажите… вы близко его знали?

— Мы служили с Тхуаном в одной части, мама. Он был нам как брат. Каждого добром окружал.

Бабуля погладила письма, обвела кончиком пальца изгибы дядиного почерка.

— И еще кое-что, — солдат постарше протянул еще одно письмо. — Это для его возлюбленной, госпожи Тху.

Бабуля осторожно взяла письмо и натужно сглотнула.

— Тхуан хотел на ней жениться. Я даже начала копить на их свадьбу. На этот счастливый день. Для них и для нас.

— Знаем, мама. Тхуан нам рассказывал, что ждет не дождется свадьбы и очень хочет, чтобы вы на ней спели.

— К Тху я схожу завтра, — сказала бабуля. — Вы… голодны?

— Спасибо, но нам пора. — Солдат постарше слабо улыбнулся. — у нас тут учения, мама. Но командир велел сперва вас навестить.

Бабуля кивнула.

— Берегите себя… чтобы снова увидеться с близкими.

Солдаты поклонились. Крыша лязгнула под сильным порывом ветра. Где-то у соседей во дворе маленький мальчик позвал маму, но вскоре его плач затих вдали.

Я опять повернулась к огню. Он уже затухал, оставив после себя полусгоревшие, тлеющие угольки. И вот я уже ничего не слышала и не чувствовала, кроме удушливых объятий зимы.

Мы с бабулей сделали в честь дяди Тхуана алтарь. Его фотографий у нас не сохранилось, так что перед тарелочкой с благовониями лежали только его вещмешок и одежда. Бабуля три ночи подряд молилась о том, чтобы дядина душа попала на небеса. Наша хибарка полнилась ее шепотом, ритмичным звоном деревянного колокольчика и пахучим дымом благовоний.

На исходе третьей ночи я проснулась и обнаружила бабулю, стоящую у нашего дома. Она смотрела на небо, держа в руках дядины письма, которые я уже успела выучить назубок. Стоило только закрыть глаза, и его слова появлялись передо мной, они уводили меня в джунгли Чыонг-шон, где дядя, устроившись под высокими деревьями, писал нам свои послания; где стайками летали бабочки, а обезьянки перепрыгивали с ветки на ветку, где он со смехом вылавливал рыбу из ручьев и собирал съедобные стебли растения tàu bay[21]. В его письмах не было ни слова о страхе, войне и смерти. Они были полны надежды, любви к жизни, тоски по дому. Чувствовалось, что их писал юноша, уверенный, что впереди его ждет блестящее будущее.

Я подошла к бабуле и обняла ее. Небо над нами было чистое, точно зеркало, и казалось, что дядя Тхуан с моими предками наблюдают за нами с высоты.

Мы надеялись, что война кончится, но та продолжалась. Если бабулю и одолевали страхи и скорбь, она этого мне не показывала. Однажды, смерив пристальным взглядом мое тощее тело, нашу холодную кухоньку и ветхий домик, она сказала, что хочет оставить преподавание, за которое и так почти не платят. Сперва мне показалось, что я ослышалась, но вскоре к нам повалили ее ученики, которые молили бабулю вернуться.

— Бабуля, не надо увольняться, прошу тебя! — взмолилась я на следующий день, когда она встретила меня после уроков.

— Тсс! — она приложила палец к губам и кивнула на других учителей, стоявших неподалеку.

Когда мы пришли домой, бабуля села на наш соломенный коврик.

— Вот теперь можем поговорить. Только негромко.

— Нельзя бросать преподавание, бабуля! Ты разве не видишь, как тебя любят ученики?

Она взяла гребень и провела им по моим волосам.

— Я буду скучать по ученикам, это правда. Но я не могу и дальше промывать их невинные головы пропагандой. Мы теперь не просто учителя, а прислужники партии.

— Но где же ты будешь работать, бабуля?

— Ты тайны хранить умеешь? — Она шепнула мне на ухо: — Буду торговать на черном рынке, чтобы заработать нам на еду и строительство нового дома. И чтобы скопить денег твоим родителям и дядям, когда они вернутся. Я наконец перестану быть служанкой и буду свободным человеком.

— Так ты… станешь con buôn — торговкой? Но это же… это же плохо… — Я округлила глаза, а в ушах зазвучали слова нашего учителя по этике: «В нашей социалистической стране уважают рабочих и крестьян. А вот буржуазию и торгашей необходимо изгонять из общества. Это кровопийцы на теле нашего народа!»

— Кажется, и тебе мозги промыли, — бабуля фыркнула. — В торговле нет ничего плохого, и никто мне не запретит ею заниматься. Я вот уже обменяла золотые сережки на товары для продажи.

Я коснулась ее ушей и ахнула. Ее единственное украшение, которое она так берегла к свадьбе дяди Тхуана, исчезло.

— На что же ты их обменяла, бабуля?

— Дай-ка вспомнить. — Она начала загибать пальцы: — На сандалии, полотенца, батарейки, мыло, велосипедные шины. Самый ходовой товар на черном рынке.

— Где же это всё? — я оглядела наше пустое жилище.

— Дома у друга. В Старом квартале. Если бы я всё сюда потащила, товар бы конфисковали.

— Но это же незаконно, бабуль, да? Я слышала, что только государственным магазинам можно торговать…

— Гуава, — бабуля перебила меня и взяла в руки мое лицо. — Ничего плохого я делать не стану, поверь мне.

Я заглянула ей в глаза. Те лучились уверенностью. Но не будет ли у нас неприятностей из-за ее новой работы?

— Нам нужна еда, — сказала бабуля. — А людям — эти товары. А еще надо готовиться к будущему, к возвращению твоих родителей и дядей. Нельзя вечно жить так, как мы сейчас. — Она погладила нашу кровать — соломенный коврик, прилипший к земляному полу.

Зрелище действительно было жалкое.

— Бабуль, а если с тобой