Квартира 28 - Юлия Александровна Волкодав

сидел, зараза всякая. Лиля так говорит. Я лично считаю, что никакой заразы нет, лошади в цирке всегда чистые, и вообще ерунда какая-то. А юбки и платья я и так терпеть не могу, и без лошадей добровольно не надеваю.

В цирк мы идём пешком, он не так уж далеко от дома. Проходим дворами каких-то старых и угрюмых домов, и Миша обязательно рассказывает что-то интересное. Что вот здесь было Индийское подворье, и торговали всякими специями и другими ценными товарами. А вот там было Персидское подворье. Мне представляется, как замотавшие головы в тряпки таинственные индусы и персы, сидя на коврах-самолётах, в туфлях с загнутыми носами, как у Старика Хоттабыча на обложке моей любимой пластинки, торгуют прямо посреди двора пряностями, взвешивая их на золотых весах. И я втайне надеюсь, что мы войдём в очередной двор, а там они, в чалмах и туфлях. Но всё это было очень давно, объясняет Миша, и никаких персов и индусов уже давно нет. А дворы есть.

Мы идём мимо здания, которое называется длинно и странно – «Детская молочная кухня». Но никакая это не кухня, просто здание. Я знаю, что раньше оттуда привозили молоко и кефир в бутылках, и эти бутылки надо было мыть длинным ёршиком, чтобы потом сдать назад. Скука смертная и ёршик, и бутылки, и молоко их невкусное. Лиля на нём кашу варила, манную. Я такую не очень люблю, мне больше пшённая нравится, «крёкшинская». Почему она «крёкшинская», я вам попозже расскажу.

Потом мы ещё немножко идём, и вот он, цирк! Праздник начинается ещё снаружи: на площади возле цирка катают на лошадях, пони и осликах, продают шарики, волшебные тросточки и мячики йо-йо. У меня есть всё: и тросточки, и мячики, и полная коллекция шариков всех форм и цветов. Потому что я внучка Михаила Ивановича, и меня все хотят порадовать. Я больше всего люблю волшебные тросточки. Они скручены из ленты для фотоаппаратов, на конце у них цветной шарик, к которому привязана прозрачная леска. Надеваешь леску на палец и вращаешь ладонью. Тросточка крутится, переливается, как будто ты её не держишь, как будто сама по себе. Здорово же! Можно фокусы показывать. Ну, я дома и показываю, концерты для всех желающих провожу регулярно. Но я вам тоже об этом потом расскажу.

Мы не заходим сразу через двери, как все зрители. Мы идём вдоль цирка, Миша отсчитывает окошки на его круглом боку. И стучится в пятое по счёту. Потом мы возвращаемся к дверям, и в них, пугая тётенек-билетёрш, появляется дядя Толя. Дядя Толя – это директор цирка и… моя любовь.

Да, я должна вам признаться, шестилетняя я безнадёжно и безответно влюблена в дядю Толю. Дяде Толе на тот момент лет пятьдесят. У него быстрые, подвижные чёрные глаза с какими-то невероятно длинными ресницами, он всегда слегка небрит и носит белые рубашки без пиджака и светлые брюки. В общем, есть, от чего потерять голову. Он самый главный человек в цирке, и он постоянно придумывает мне развлечения.

– А пойдём к медведям? – без предисловий предлагает он, едва пожав Мише руку. – Пошли, пошли. С Машей сфотографируемся! Все вместе!

И в следующую секунду он уже тащит меня к медведице Маше фотографироваться. Маша раза в три больше меня и сидит на цветном кубике-тумбе. На ней кожаный намордник, но мне кажется, это совершенно лишнее, ведь Маша очень дружелюбно настроена. Её можно обнять за шею, и она пушистая и мягкая. Так мы и фотографируемся: я обнимаю Машу за шею, а по бокам встают Миша и дядя Толя. Через двадцать лет я найду этот снимок в альбоме и крайне удивлюсь безалаберности окружающих. Ребята, это медведь! Настоящий, который одной лапой может уложить нас всех троих. А тогда я ещё понятия не имею, что медведь – один из самых страшных хищников, и для меня все животные – добрые друзья. Ну, кроме питона. Когда дядя Толя повесил мне на шею питона, чтобы сфотографироваться, было неприятно. Скользкий он какой-то, холодный, фу.

– А кататься на ком будешь? На ослике? Или на пони? – дядя Толя уже тащит нас с Мишей дальше по кругу цирковых приключений.

– На лошади! – обиженным тоном возражаю я.

Дядя Толя смеётся. Он знает, что я катаюсь только на лошадях, и чтобы седло было нормальное, «с ручками». Это деревянные ручки для джигитовки, за них держатся эквилибристы, выполняя свои трюки на скачущих по манежу лошадях. Ну а мне просто удобно за них хвататься, чтобы залезть на лошадь.

Пони я не люблю, потому что они маленькие, на них кататься неинтересно, и вообще это для малышни. А осликов не люблю, потому что они ходят как-то криво, у них всё время зад отклячивается, и меня укачивает. А вот лошадь – самое то! Меня ни держать не надо, ни подсаживать. Я гордо держусь в седле и чувствую себя на вершине мира.

Только после всего этого мы заходим в здание цирка. Внутри особый, самый вкусный на свете запах, и волшебный потолок, какого больше нигде нет: белый в синюю звёздочку. Но и тут дядя Толя не успокаивается.

– Пошли в гримёрку к Кремене! Он тебе автограф даст!

И мы идём в гримёрку к знаменитому клоуну Владимиру Кремене, который готовится к выступлению. Я рассматриваю баночки с гримом и глажу его смешного пёсика, пока они с Мишей о чём-то беседуют. А в следующий раз мы пойдём к Мстиславу Запашному. А однажды до поздней ночи просидим в кабинете дяди Толи с Терезой Дуровой, которая будет рассказывать страшные цирковые истории, как один слон, которого обидел какой-то дрессировщик, затаил на него злобу и десять лет ждал подходящего момента, чтобы отомстить. Дождался, схватил хоботом, когда дрессировщик чистил загон, и приложил об стену так, что еле собрали.

Благодаря этим посиделкам я знаю все знаменитые цирковые династии, называю обруч хулахупом, отличаю гимнастов от эквилибристов и чётко понимаю, что цирк – это не только волшебство на сцене, но и дикий, невероятный труд. Знаю, что под блестящими костюмами всегда синяки и шрамы. Что гимнасты падают, а дрессировщиков кусают и рвут когтями. Знаю цирковой закон «не получилось – повтори» и знаю, что повторить то, что не получилось на глазах у публики – в тысячу раз сложнее. И я невероятно люблю цирк со всей его изнанкой, люблю артистов цирка – настоящих, честных, которые, приезжая в каждый город на гастроли, первым делом бегут устраивать быт своих животных. Добывать им еду