Хелла - Алена Махонинова

случались нечасто. Но когда Хелла начала в лагере писать стихи и показывать их своему старшему другу, театральному режиссеру, «профессору», то адресовала свои слова читателю лично, непосредственно, в его собственные руки: «С того дня радость не покидала тебя, она словно стала такой же естественной функцией организма, как биение сердца».

Этот счастливый день, по моим подсчетам и следуя воспоминаниям Хеллы, случился на девятый год ее заключения. Что же было до этого? Что вообще происходило в течение целых десяти лет? С момента отправки в лагерь до дня освобождения? О чем пишет Хелла на этих ста семидесяти страницах своей книги, которые вместили ее пребывание в лагере, все эти страшные десять лет жизни?

Этап. Попытка самоубийства. Пересыльная тюрьма. Лагерная психбольница, где Хелла сначала была пациенткой, а позднее – подсобной работницей. Сельскохозяйственные работы: она собирала на полях мерзлые кочаны капусты, лепила торфонавозные горшки. Работа в детском саду с выздоравливающими после болезни детьми. И снова сельхозработы. Потом – опять в тепле, гладила детское белье. А потом уже быстрой чередой: пошивочная мастерская, строительство железной дороги, лесозаготовка, пошивочная мастерская, штрафная колония, лесозаготовка. И назад в психбольницу – как пациентка. И опять сельское хозяйство. Теплицы. Починка рукавиц. Работы в поле. Работы в лесу. Пошивочная мастерская. Кукольный театр. И снова пошивочная мастерская. Мастерская по производству ковров. Освобождение.

Или:

Этап. Попытка самоубийства. Рабский труд. Голод. Холод. Грязь. Клопы. Произвол надзирателей. Насилие. Попытка изнасилования. Провалы в памяти. Выпадения из реальности. Равнодушие вольнонаемных работников. Дети, умирающие на глазах. Бесчувствие. Безумие. Кровавая резня в психбольнице. Топор. Ужасная смерть друга. Отзвуки далекой войны. Постоянные разлуки с друзьями. Штрафной лагерь. Обритая голова – унижение или гигиена? Дикие оргии уголовников. Страх приближающейся свободы. Страх пустоты. Страх опять потерять близких – новых близких, прежние уже давно потеряны. Темнота. Освобождение.

Или:

Этап. Попытка самоубийства. Спасение усилиями заключенных. Подавление безразличия и отупелости. Друзья, друзья на всю жизнь. Нечаянные встречи. Разговоры, разговоры о чужих и далеких краях, о людях, музыке, книгах, картинах. Романы, герои которых жили будто бы на другой планете. Уголовники, которые глотали пересказанные книги классиков, отвергали трагический конец и требовали хэппи-энда, грезили о добре и справедливости. Искусство. Театр. Кукольный театр, волшебный театр. Радость – радость в работе. Творчество. Понимание. Товарищество. Взаимная поддержка. Любовь. Листки. Освобождение.

Работа, несчастья, радости – впрочем, как и у любого человека за десять лет жизни, где бы он ни находился. С той лишь разницей, что здесь, в лагере, на страницах книги Хеллы, все это в высшей степени тяжелее, острее и доведено до крайности, до последнего рубежа, а часто – и за его пределы. И поэтому вдруг стало понятным это напористое Хеллино «ты», которым она неустанно тыкала пальцем в читателя, чтобы он не расслаблялся, не терял внимание. Это было естественным следствием той напряженной повседневной жизни, которая нам всем, в сущности, знакома, даже может быть близко.

В то же время будничность происходящего в этом далеко не будничном мире поражала. И не оправдывала стойких ожиданий читателя столкнуться с адом, несообразным с жизнью. Случалось, что и проза Хеллы необратимо рассыпалась от подобных представлений, обветшавших, по крайней мере, так же, как и ее платье из Праги, изношенное еще в тюрьме. Так, например, в одной короткой чешской рецензии для уважаемого еженедельника книгу высокомерно свели лишь к свидетельствам о страшных событиях, которые, конечно же, ошеломляют читателя своей жестокостью снова и снова, но признать ее литературную ценность, новизну или своеобразие отказались. Согласно рецензенту, из всей массы лагерных текстов книга должна была выделяться лишь тем, что автор – чешка. Чешка! Чешка в советском лагере! И мы тоже! Мы, чехи, там были и страдали…

Ценность Хеллиной прозы прежде всего в том, что это далеко не только ожидаемое послание из ада, отношение к которому у нас все более циничное и безучастное. Впрочем, что нового, какие еще неизвестные факты мы надеемся узнать о нем из художественной литературы в XXI веке? После канонических произведений Солженицына, Гинзбург, Шаламова? После их чудовищных свидетельств и разоблачений? После массы давно обнародованных личных воспоминаний и документов? Тем более если книгу Хеллы читать в переводе. Если читать ее с более чем шестидесятилетним опозданием? Ведь Хелла писала свои мемуары в конце 1950-х. Тогда даже «Один день Ивана Денисовича» Солженицына еще не вышел в «Новом мире».

Проза Хеллы не только об аде как таковом. Она о жизни. О жизни там, в этом холодном аду. О Хеллиной жизни. Другой у нее не было. И уже никогда не будет.

«Это стало моей жизнью», – с ударением на притяжательное местоимение произносит герой «Пушкинского дома» Андрея Битова Модест Платонович Одоевцев, в свое время выдающийся филолог, который по выдуманному обвинению почти тридцать лет провел в советских лагерях. Как и большинство политзаключенных, после XX съезда партии он был реабилитирован. И мог вернуться. Назад в жизнь. Давно прерванную жизнь. В новую квартиру, которую получил в придачу к восстановленному доброму имени. Но он не ликовал. Для тех, кто оставался на свободе, этих его тридцати лет как будто бы не было вовсе. Как будто бы все это время и его самого не существовало. Ведь многие, включая близких родственников, мысленно его уже давно и в самом деле похоронили. Они не могли осознать, как он вдруг ожил и принялся уверять, что теперь совершенно другой человек и не имеет ничего общего с тем, за кем они спустя столько лет пришли, и который остался запечатленным в их слабой памяти, и которого они тем временем создали в своем воображении для собственных целей. Эта пропасть размером в неполных тридцать лет зияла между ними пустотой, как открытая кровоточащая рана. Ее нужно было преодолеть во что бы то ни стало, залатать, и чтобы незаметно, по возможности без швов. А лучше всего было бы ее вообще ликвидировать, чтобы можно было вернуться к разговору, прерванному тогда, до ареста, на полуслове. Начать с того же места, с середины и плавно продолжить без паузы и заминки. Будто бы ничего и не было. Будто бы собеседники ничуть не постарели. Будто бы все по-прежнему, каждый на своем месте, как и тогда. Вот только герой Битова яростно сопротивлялся такому лицемерию. Кричал, что эти без малого тридцать лет были. Были, были, были! Что их нельзя просто так стереть, вычеркнуть, отменить, что это была его жизнь – его! – что другой у него не было и никогда не будет. Это была длинная тирада.