Хелла - Алена Махонинова

ждал. Я хотела только подойти к подъезду. Там уже почти месяц возле двери висела неброская металлическая табличка. Алюминиевый прямоугольник одиннадцать на девятнадцать сантиметров, прикрученный к потрескавшейся стене четырьмя шурупами. С левой стороны на табличке вырезан небольшой квадрат – зияющая пустота, оставшаяся после человека, который в этом доме когда-то жил. С правой стороны указаны основные вехи его биографии, шесть строк: имя, профессия, дата рождения, ареста, расстрела и реабилитации. Никаких помпезных мемориальных досок, лишь скромная табличка в память об одной конкретной жертве советских политических репрессий. Но взгляд споткнется об эту табличку, как нога о «камень преткновения» перед домом, где жили жертвы нацистского режима. Вероятность споткнуться о нее даже больше, чем о латунную плитку, вмонтированную в тротуар; дома в России довольно часто увешаны затейливыми мемориальными досками с рельефами и бюстами, и ты привыкаешь скользить взглядом по фасадам, выискивать, кто здесь родился, жил, ночевал или произнес революционную речь. К тому же в дырявом российском тротуаре, который год за годом покрывают по-новому, вряд ли может продержаться какое бы то ни было напоминание.

Сведения на табличке касались мужа Хеллы. Для него этот дом стал «последним адресом», перед тем как его арестовали и расстреляли. Ушел он отсюда 19 ноября 1937 года. Ушел вместе с Хеллой. И никто из них двоих сюда уже не вернулся.

Я могла бы позвонить – ведь номер квартиры мне известен. Могла бы спросить у новых владельцев или жильцов разрешения войти. Но что бы я им сказала? Что семьдесят лет назад отсюда увели в тюрьму супружескую пару, в чью личную жизнь я беззастенчиво лезу? Да и что я ожидала там увидеть? Даже дом-музей, музей-квартира писателя или другой знаменитости с массой стопроцентно аутентичных предметов – вот чернильница, куда макал свое перо Лев Николаевич, здесь письменный стол, за которым сидел Борис Леонидович, а тут платье, которое носила Марина Ивановна, – сами по себе не в состоянии рассказать о давно минувшем. Что же говорить о квартире, где не могло остаться ровным счетом ничего оригинального? Да если бы и осталось, могла бы я из безмолвных вещей восстановить Хеллу такой, какой она была?

И я снова задаюсь вопросом: какой была Хелла, когда ее арестовали? Когда и свет в их уютной квартире в этом особенном доме окончательно погас? А свет им приходилось зажигать – неважно, пришли за ними утром, днем, вечером или поздно ночью. Стоял ноябрь, самый мрачный месяц в году, именно тогда ставший для Хеллы самым страшным месяцем в памяти лет. Если днем на улицах и бывало светло, то лишь самую малость – мглисто, желто, серо. И неважно, смотрела квартира окнами на улицу или во двор, внутрь этот слабый свет проникнуть все равно не мог. Поэтому свет им приходилось зажигать.

В тот день пришли за ними обоими – Хеллой и Абрамом. Ордер на ее арест, написанный чернилами, значится под номером В671. Его – под номером В670, следовательно, выписан раньше. Видимо, Хеллу, как жену, арестовали из-за него. Ордера эти практически идентичны. Выданы Главным управлением государственной безопасности НКВД некоему Соболеву, ни имя-отчество, ни инициалы не указаны. В базе данных сотрудников советских органов госбезопасности Москвы того времени фигурирует только один Соболев. Сержант Василий Петрович Соболев. Это имя значится в длинном списке, который я бесконечно долго листаю вниз на экране компьютера. Дата и место рождения неизвестны, отсутствует и какая-либо информация о его смерти. Ордера были выданы на Елену Фришер и Абрама Адольфовича Фришера, так звучат их имена по-русски, и давали разрешение на обыск квартиры с неправильно указанным номером 19 в доме 11/16 в Телеграфном переулке. Оба ордера были заверены двумя подписями. Первая принадлежала заместителю народного комиссара внутренних дел СССР Фриновскому. Михаил Петрович Фриновский, один из главных организаторов Большого террора, позже сам станет его жертвой и 4 февраля 1940 года будет расстрелян. Вторая подпись – розовым карандашом и на обоих ордерах неразборчива – принадлежала начальнику второго отдела Главного управления государственной безопасности. Конечно, это было бы нетрудно – разузнать имя и даже идентифицировать подпись в форме сплющенной спирали, несколько раз накрученной на этих бумажках. Но я не ставлю себе целью найти палачей любой ценой. Мне нет никакого дела до его имени-отчества, равно как и до имен Соболева или Фриновского. Мне важно, какой в тот ноябрьский, самый страшный день в памяти лет была Хелла. Какой она была, когда ее арестовали в пятницу 19 ноября 1937 года?

Как она тогда выглядела, можно судить по двум фотографиям, хранящимся в ее личном деле. Не знаю, когда были сделаны эти официальные снимки. В тот ли первый день, когда случилась эта «ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим»? Или позднее? Во время следствия, после первых допросов, ночных допросов? После агрессивного запугивания? Побоев? Не знаю.

Но это именно те снимки, на которых я невольно пытаюсь разглядеть предвестие неотвратимого будущего, предчувствие приближающейся трагедии.

Два черно-белых портрета в тонкой белой рамочке, на одной прямоугольной карточке.

В профиль и анфас.

Внизу почерком с обратным наклоном нацарапан плохо различимый пятизначный номер, а рядом с ним – фамилия и инициалы: ФРИШЕР Е. Г.

Профиль.

Резко очерченный. Ровный, будто вырезанный из плотной бумаги. Невысокий скошенный лоб. В районе бровей, густых и черных, выпуклый. Короткие черные волосы аккуратно причесаны, при этом гладко зачесаны назад. Сбоку волосы частично прикрывают ухо. Правое. Длинный нос с небольшой горбинкой слегка вдавлен у основания. Тонкие губы сомкнуты, будто скрывая неслышный скрежет плотно сжатых зубов, вот-вот послышится знакомое «о, как ты сдерживаешься, чтобы не закричать, не взвыть… о, как ты сдерживаешься…». Заостренный, выступающий вперед подбородок слегка приподнят. Взгляд тоже обращен наверх. Отсутствующий. Глаза, ее удивительные черные глаза смотрят куда-то глубоко внутрь себя. Предвидя будущее? Предчувствуя трагедию?

На снимке, где Хелла снята по плечи в полосатой арестантской куртке с жестким воротником и широкими лацканами, она сидит прямо, повернувшись боком на деревянном стуле – справа видна часть спинки. Сидит неподвижно, и не только потому, что такой ее навсегда заморозила равнодушная и лишь все регистрирующая тюремная фотография. Кажется, будто Хелла в этой каменной позе сидела задолго до этого и что она останется так сидеть потом еще долго.

Анфас.

Глаза. Ее удивительные черные глаза сосредоточенно смотрят в объектив. Смотрят на меня в упор, пока я изучаю фотографию. Откуда бы я ни смотрела, с какого бы угла ни разглядывала, они следят за мной. Напряженно. Неотступно. Что