Хелла - Алена Махонинова

Под глазами у Хеллы большие темные круги. Брови изогнуты дугой. Выразительные. Черные. Лоб без единой морщинки, совершенно гладкий. Густые черные волосы старательно зачесаны назад. Непослушные. Мягко спадают на сторону, закрывают правое ухо, оставляя левое открытым. Круглая голова, шея слегка вытянута. Тело, на снимке его видно по грудь, скованное. Молодое. Мускулистое. Сильное. Плечи чуть приподняты, но, может быть, это обманчивое впечатление из-за арестантской куртки, сшитой из грубой ткани, которая не может обозначить пока еще округлые формы.

Потом в письмах к Тамаре Петкевич Хелла не раз будет сетовать, что неумолимо и катастрофически худеет, превращаясь просто-напросто в тень и призрак самой себя, что весит она от силы килограмм сорок, из которых как минимум пуд приходится на горе и тоску. Именно такой, исхудалой, она предстает на фотографии с георгинами, одетая в доставшееся ей по наследству праздничное платье с абстрактным узором, которое на сей раз мягко облегает ее фигуру. Однако вместо изящных округлостей платье лишь подчеркивает резко проступающие кости.

Когда я кладу рядом и сравниваю Хеллины фотографии анфас, одна из которых сделана в начале, другая – в конце ее новой жизни, жизни после жизни, то поражаюсь. Как удивительно много в них схожего. После стольких лет. После потери веса. Даже брови у Хеллы на обеих фотографиях приподняты под одним и тем же углом. Вот только на снимке с георгинами они давно не черные, побелели и стали гуще. Но Хелла и здесь как будто осталась такой, какой она была, когда ее арестовали. Внешне она словно совсем не изменилась. В ней только все будто сжалось, сгустилось: и ужас в глубине ее удивительных черных глаз, и само лицо – морщинистое, как измятый, ненужный, исписанный лист бумаги.

Похоже, что предчувствие надвигающегося будущего страшило не так сильно, как осознание пережитого. Пережитого по обе стороны жизни, разломленной на неравные половины. Жизни, о которой я потому и знаю, что была разломлена. Возможно даже, только поэтому. Именно из того времени, периода разлома, у меня собрано больше всего фактов и информации, официальных документов и сомнительных свидетельств, может добытых побоями, со множеством вынужденных подписей, с круглыми печатями. Все это сложено в одну папку. Пожелтевшую, истертую, с потрепанными корешками и загнутыми углами. Или наоборот – в твердую и белую, слегка запылившуюся? Не знаю. Своими глазами я никогда эту папку не видела. Дело Хеллы за номером R-12510, хранящееся в Центральном архиве ФСБ в Москве, я в руках не держала. У меня есть только пара отсканированных фотокопий, которые задолго до меня запрашивал теперь уже покойный чешский профессор, старательно разыскивающий сведения о судьбах прототипов героев романа Вайля. Благодаря моим самоотверженным друзьям у меня есть большого объема документы, переписанныe целиком. Есть у меня и тайком сделанные снимки каких-то едва читабельных фрагментов, сфотографированных с невозможных ракурсов, с попавшими в кадр увеличенными пальцами, эти документы придерживающими. У меня также имеется список с комментариями обо всем, что в этой тонкой папке хранится.

Пятнадцать пунктов. Листов тридцать, не больше. Ордер на арест, анкеты, квитанции, протоколы, обвинение и решение суда. В отдельном конверте – две тюремные фотографии. Те, вышеописанные. Отдельно там лежит и слегка увеличенная копия фотографии анфас. Примерно шесть листов запечатаны. Их содержание остается секретным несмотря на истечение срока давности. Разыгравшаяся фантазия хватается за соломинку, но зацепиться ей почти не за что, поэтому кажется, что именно здесь кроется самое главное! Иначе почему туда нельзя заглянуть? Что, если там доносы? Конкретные имена доносчиков? Последнее время органы их тщательно охраняют. Вдруг кто-то из потомков жертв спустя годы захочет свести счеты? Отомстить за своих предков? Потребовать заслуженное наказание? Или просто показать пальцем? На них или на их потомков?

Разумеется, ни один из документов личного дела Хеллы за номером R-12510 прямо не отвечает на вопрос, какой она была, когда ее арестовали. Но они, по крайней мере, содержат основные сведения ее биографии, сухие, по сути, данные из протокола о том, кем Хелла была тогда, откуда родом, когда, а отчасти также зачем она прибыла в Советский Союз.

Первая краткая личная анкета датирована днем ареста. Заполнена разборчиво, со слов арестованной и заверена на основании ее документов, как сообщает мелко напечатанное примечание внизу первой страницы. Анкета заполнена пером и чернилами рукой следователя, подпись его совершенно неразборчива. Из анкеты я узнаю то, что по большей части мне уже известно: год и место рождения Хеллы, адрес тогдашнего проживания, профессия, социальное происхождение, партийность, гражданство, а также то, что при советском правительстве она не подвергалась судебному преследованию вплоть до сегодняшнего дня и что у нее есть муж, которого арестовали в тот же день, что и ее. Все это засвидетельствовано подписью Хеллы: фамилия, имя и отчество. В соответствии с извращенным пониманием порядка ее подпись будет стоять практически на каждой странице дела и под каждым, самым наикратчайшим ответом.

Каждая страница должна быть заверена подписью допрашиваемого, а после и допрашивающего.

В папке лежит еще одна, более подробная, анкета из двадцати вопросов. Она тоже заполнена пером и чернилами, красивым почерком со множеством неуместных и легкомысленных завитушек, рукой легкой и беззаботной. Которая вслед за тем на допросе грозила? Била, в конце концов?

«Детское» время 1937-го закончилось в первой половине года. Осенью уже активно применялся так называемый метод номер три – физическое насилие. Доказательств для сфабрикованных дел отчаянно не хватало. Единственным доказательством могло быть признание обвиняемого – вынужденное, выбитое, выколоченное. Кулаками, пинками, плетью, куском резины, кожаным сапогом следователя – лишь бы побольнее и чтобы не оставалось слишком явных наружных следов. Достаточно было заставить обвиняемого стоять, поставить на колени на пол либо посадить на краешек стула и так – долгими часами, днями и ночами без конца не давать спать, мучить жаждой, морить голодом. Не было нужды сразу же сажать его в железную клеть с клопами, хотя почему бы и нет? Руки у следователя были развязаны, никто не подрезал крылья его фантазии, и поэтому с лета 1937-го и до конца года грубое битье определяло сознание, как иронизировал Варлам Шаламов, которому вынесли приговор еще в январе.

Вторая анкета Хеллы, заполненная каллиграфическим почерком, составленная 4 декабря 1937 года, была частью протокола допроса обвиняемой, обвинение которой было официально предъявлено в тот же день по всеобъемлющей 58-й статье: шпионаж и антисоветская агитация.

Я, оперуполномоченный 1-го отделения 3-го отдела ГУГБ