Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа

— Не знаю… куда хочешь.

Я нажал на стартер, и машина тронулась. Как я уже сказал, меня вдруг обуяла неизвестно откуда взявшаяся игривость и веселость, всю скованность словно рукой сняло. Я чуть ли не вообразил, что, обратив все в шутку, отнесясь к происшедшему менее серьезно, заменив страсть фривольностью, мне удастся наладить отношения с Эмилией. Не знаю, что со мной случилось в эту минуту быть может, отчаяние, как слишком крепкое вино, бросилось мне в голову. С наигранной веселостью я воскликнул:

— Поедем куда глаза глядят… будь что будет!

Я чувствовал, что, произнося эти слова, я донельзя смешон как бывает смешон хромой, пытающийся проделать танцевальное па. Но Эмилия молчала, и я поддался овладевшему мной новому настроению. Я почему-то полагал, что запас моей веселости неисчерпаем, как море, однако очень скоро убедился, что это всего лишь робкий и мелкий ручеек. Теперь я вел машину по бежавшей впереди нас в свете фар Аппиевой дороге. Сквозь тысячи сверкающих нитей дождя из темноты неожиданно выступали то кипарисы, то какие-то красные кирпичные развалины, то беломраморная статуя, то специально оставленный незаасфальтированным участок древней римской дороги, вымощенной крупными неровными камнями. Неожиданно я произнес неестественно возбужденным голосом:

— Давай постараемся хоть раз в жизни позабыть, кто мы такие в действительности, вообразим, что мы студенты, ищущие укромного уголка, чтобы там спокойно предаться любви.

Она и на этот раз ничего не ответила, ее молчание придало мне смелости, и, проехав еще немного, я резко затормозил. Теперь дождь лил как из ведра, и двигавшиеся вверх и вниз щеточки на ветровом стекле не успевали разгонять струйки воды.

— Мы двое студентов, неуверенно повторил я, меня зовут Марио, а тебя Мария… Наконец-то мы нашли тихое местечко… Это ничего, что идет дождь… В машине нам так хорошо… поцелуй меня.

Говоря это, я с решительностью пьяного обнял ее за плечи и попытался поцеловать.

Не знаю, на что я надеялся: после истории в ресторане я должен был бы понять, чего мне ждать в этом случае. Эмилия сначала довольно мягко попыталась высвободиться из моих объятий, потом, поскольку я не отпускал ее и даже, взяв рукой за подбородок, старался повернуть к себе ее лицо, с силой оттолкнула меня.

— Ты что, сошел с ума?.. Или, может, ты пьян?

— Нет, не пьян, пробормотал я, поцелуй меня.

— И не подумаю, ответила она с неподдельным возмущением, вновь отталкивая меня. И добавила: И ты еще удивляешься, когда я говорю, что презираю тебя… Как можешь ты так себя вести… после того, что между нами произошло…

— Я люблю тебя.

— А я тебя нет.

Я чувствовал, что смешон, и это причиняло мне особенно острую, особенно невыносимую боль. Я понимал, что очутился в положении не только смешном, но и безвыходном. Но я все еще не хотел признавать себя побежденным.

— Ты поцелуешь меня, хочешь ты того или нет! крикнул я, стараясь, чтобы голос мой звучал по-мужски грубо, и набросился на нее.

На этот раз она не стала отталкивать меня, а просто открыла дверцу, и я повалился на пустое сиденье. Выскочив из машины, Эмилия побежала по дороге, не обращая внимания на все усиливающийся дождь.

На мгновение я остолбенел, уставившись на пустое сиденье. Потом, мысленно обругав себя дураком, тоже вылез из машины.

Дождь хлестал немилосердно, и, едва я ступил на землю, нога у меня по щиколотку погрузилась в лужу. Это привело меня в ярость, и вместе с тем я почувствовал еще большую жалость к себе.

— Эмилия, иди сюда, в отчаянии закричал я, не бойся, я тебя не трону!

— Если ты не прекратишь, я вернусь в Рим пешком, отозвалась она откуда-то из темноты.

— Иди сюда, произнес я дрожащим голосом, обещаю тебе все, что хочешь.

Дождь не утихал, вода стекала за ворот, неприятно холодя затылок и шею, я чувствовал, как она струилась ручьями с моего лба, с висков. Фары машины освещали лишь небольшое пространство впереди лучи выхватывали из ночного мрака камни каких-то древнеримских развалин и высокий черный кипарис, верхушка которого терялась в темном небе; но, сколько я ни напрягал зрение, мне так и не удалось разглядеть силуэт Эмилии. Охваченный беспокойством, я снова позвал:

— Эмилия… Эмилия! В моем голосе теперь слышались почти что слезы.

Наконец она появилась из темноты, войдя в пространство, освещенное фарами машины, и сказала:

— Значит, ты обещаешь, что не дотронешься до меня?

— Да, обещаю.

Она подошла к машине и села в нее.

— Что за дурацкие шутки… я вся промокла… И волосы мокрые… завтра утром придется идти к парикмахеру.

Не сказав ни слова, я вслед за ней влез в машину, включил мотор, и мы поехали. Эмилия чихнула раз, немного погодя другой, затем еще и еще, притом очень громко и не совсем естественно, словно желая показать мне, что она из-за меня простудилась. Но я не поддался на эту уловку. Я вел машину как во сне. Это был очень скверный сон, в котором меня действительно звали Риккардо, и у меня была жена по имени Эмилия, и я любил ее, а она меня не любила, и не только не любила, но даже презирала.

Глава 11

На следующее утро я проснулся разбитый и вялый, испытывая глубокое отвращение ко всему, что меня ожидало в тот день и во все последующие дни, а также ко всему, что может произойти в будущем. Эмилия еще спала в соседней комнате, а я, лежа в полутьме на диване в гостиной, долго не вставал; постепенно приходя в себя, я восстанавливал в памяти страшную явь, о которой сон заставил меня позабыть. Прежде всего, думал я, надо решить, соглашаться ли мне на работу над сценарием «Одиссеи», затем окончательно установить, почему меня презирает Эмилия, и наконец найти средство вернуть ее любовь.

Я уже сказал, что чувствовал себя разбитым, усталым, расслабленным. Мои старания с какой-то педантичной точностью сформулировать три жизненно важных для меня вопроса были, в сущности, и я сразу это понял лишь попыткой обмануть себя, заставить поверить, что я не утратил еще энергии и ясности мысли, хотя всего этого у меня и в помине не было. Генерал, политический деятель, делец вот так же стремятся как можно короче и четче изложить стоящие перед ними задачи, свести их к предельно ясным, безжизненным схемам, которыми столь удобно оперировать. Но ведь я не был человеком такого склада, совсем наоборот.