Девоньки мои - Людмила Лаврова

есть те, кто заменил детям родителей. Гаврила Петрович им отец, а Ольга Семеновна – мать. Они сами взяли на себя эту обязанность, когда услыхали, что я ищу людей, готовых стать приемными родителями. Своих детей Бог не дал, а любви да ласки отмерил столько, что источник этот не иссякнет, как мне кажется. Они не присматривают за чужими детьми. Всяк, кто попадает в этот дом, своим становится. И любят его, и спрашивают с него по-свойски. Как с родного сына или дочери. Вот так тут заведено.

– Очень хорошо заведено! – Мария Ильинична целовала детей, обступивших ее. – Очень…

Визит в приют был первым звоночком, который дал ей понять, что судьба ее рядом ходит. Невзрачная, неприметная, тихая. Не просящая ничего и не требующая, но ждущая, алчущая любви и тепла человеческого. Мария Ильинична, ничего другого в жизни не видавшая ни от родителей своих, ни от опекунов, готова была любовь эту дарить тому, кто сумел тронуть ее сердце.

Но предложение Матвея Ивановича, которое он сделал спустя полгода после первого знакомства, Мария Ильинична отклонила.

– Почему? – Матвей не мог понять и принять отказа.

– Я ничего не могу дать вам, Матвей Иванович. Не хочу, чтобы люди судачили о вас… У меня за душой ни гроша. Из приданого только домик родительский. Да и тот на ладан дышит. Дядюшка заботится обо мне, но я и сама предприняла кое-какие меры, чтобы не быть обузою тем, кого люблю. Меня берут гувернанткой в хорошую семью. И уже скоро я покину дом дяди и тети и уеду туда, где меня ждут, чтобы зарабатывать самой свой хлеб, благословляя память родителей моих, которые дали мне хорошее образование. Я, будучи ребенком, злилась, что меня заставляют учить французский и читать. А теперь рада, что родители настояли на том, чтобы я училась.

Матвей Иванович задумался.

– Простите мне дерзость мою, Мария Ильинична, но я скажу. Мне казалось, что мы понимаем друг друга. Я состоятельный человек, и вы знали об этом. И знали, что ищу я не возможности пополнить свое состояние, а жизни. Продолжения роду своему и счастья, какое может составить та, кто полюбит меня бескорыстно. Мне казалось, что я нашел ее… Вас нашел, Мария Ильинична! А вы мне говорите теперь о деньгах? О том, что я должен быть покорен предрассудкам и чужим, досужим сплетням. Какое мне дело до них, если я потеряю все, о чем мечтал в этой жизни?! Неужели и вы покорны злому языку и дурному слову? Какое нам дело до них, если жизнь, которую мы могли бы иметь, уйдет безвозвратно? Не родятся наши дети… Не будет у нас с вами дома, в котором смогут найти приют и заботу те, кому она будет нужна? Вы понимаете меня, Мария Ильчинична… А я вас – нет…

Матвей Иванович откланялся и вышел на крыльцо дома, в котором жила Мария Ильинична со своими дядей и тетей. Хмурый, неприветный осенний день, еще час назад казавшийся ему прекрасным, потому что в нем была надежда на счастье, подслеповато мигнул сквозь тучи озябшим солнышком и вновь угрюмо насупился, тут же забыв о человечке, который, вскинув глаза в небесам, заплакал вместе с дождем.

Чья-то маленькая, легкая, будто перышко, рука опустилась на плечо Матвея Ивановича, и голос, которого он уже не ждал услышать в своей жизни, произнес лишь одно слово, в котором было все – счастье, радость, нежность и обещание будущего, которое едва не было утеряно безвозвратно:

– Да.

Свадьбу сыграли через год. Уже был готов дом, и казалось, ничто уж не сможет отобрать той надежды, которая теплилась в сердцах этих двоих.

Но судьба, глядя на них, таких счастливых, стоявших у алтаря в небольшой церкви, неподалеку от нового их дома, скорбно качала головой, уже понимая, что ждет этих двоих. На то, чтобы познать, как хрупка и ненадежна может быть реальность, им оставалось всего-ничего – несколько лет. За это время в семье Матвея и Марии появится трое детей, а потом начнется такая свистопляска, что они не раз поблагодарят небеса за то, что они свели их вместе. Ибо выстоять в череде тех событий, которые потрясли всю страну до основания, им дано было лишь благодаря тому, что рядом был тот, для кого жизнь своя не значила ничего, а любимого – все.

Прадед Иды состояние свое потерял почти полностью. Он быстро смекнул, какая беда грядет, и вовремя успел позаботиться о том, чтобы у новой власти не возникло к нему никаких вопросов. Часть состояния он отдал тем, кто и так отнял бы его, прихватив в придачу и жизнь тех, кто был ему дорог. А малую толику того, что удалось сохранить, велел вывезти за границу доверенным людям.

– Машенька, нам придется туго… – обнимал он жену, прислушиваясь к тому, что творилось в ночи за стенами дома, который пока еще был для них убежищем.

– Не тревожь душу свою, родной! – Мария Ильинична кутала мужа в свой пуховый платок. – Забыл, что я не жила богато до того, как ты уговорил меня стать твоей женой? Сладим как-нибудь со всей этой бедой. Вот только…

– Что, Маша? Говори! – Матвей Иванович знал, что жена его, хоть и старалась жить по домострою, но свое мнение имела, и он не раз убеждался, насколько оно было по-житейски верным порой.

– Уезжать нам отсюда надо. И детей увозить. Затеряться. Сейчас не трогают, но потом все припомнят… Страшное время грядет, милый… Страшное…

К совету жены Матвей Иванович отнесся со всем вниманием. В кратчайшие сроки завершив оставшиеся дела, он нашел человека, который выправил семейству новые документы, что в творившейся чехарде оказалось делом довольно простым, и увез семейство из города, думая, что никогда уж туда не вернется.

Они покидали дом, который рассчитывали сделать гнездом своим, с тяжелым сердцем, еще не зная, что в скором времени вернутся туда.

Вести нагнали их в дороге. Как нашли их посланцы, высланные вслед за ними из родного города, Матвей и Мария так и не узнали. Как не узнали и о том, как они нашли их, ведь добираться до места, которое Матвей и Мария наметили для себя, пришлось на перекладных и с большим трудом.

– Матвей Иванович, ну что же вы? Сорвались куда-то! – незнакомец, вручивший пакет с письмами Матвею, покачал головой. – Возвращайтесь! Там те, кто вас знает и помнит. Мы сможем дать вам защиту. А в другом месте – гарантий нет. Смутные времена настали. Сами понимаете. Вам решение принимать, конечно, но лучше вернуться.