Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Народ состоит из людей, — сказал он угрюмо, — а не из гранитной массы. Я тоже человек.

Как бы не соглашаясь с ним, Муравьева критически оглядела его и, оглядев, смягчилась:

— Ты человечек, Славик. Славный. Напичканный всевозможной информацией, которая отнюдь не нейтральна. Это те же антибиотики. Те же белки, которые мы под видом спасительных медикаментов без всякой меры вводим в организм. А информация порождает эмоции. Положительные и отрицательные. Сто лет назад передовые люди… вот как мы с тобой… — усмехнулась Муравьева, — старались загрузиться информацией, всю жизнь отдавали этому. А мы диалектикой истории обречены на обратный процесс: разгружаться! У кораблей есть ватерлиния, — провела она пальцем черту по столу. — Если осадка ниже, это опасно.

Она уводила его от главного, бедственного — нетрудно было заметить.

Он это понимал, но не хотел, чтобы его уводили; когда было нужно, он сам уходил. Сейчас это было не нужно.

— Так чем же могу вам помочь? — спросил он, не поддаваясь ей, возвращаясь к главному.

— Чем? — призадумалась она и даже, кажется, удивилась такому вопросу, будто не ею было говорено об этом. — Да, собственно, мне помощь не нужна. — Она запрокинула голову, словно гордясь собой или красуясь перед ним. — Ты помогай себе.

Его задела эта поза и задело то, что она отъединялась от него.

— Я не умею, — буркнул он.

— Чего ж тут уметь? Есть адвокат, официальное лицо, специалист по этой части. Будь с ним в контакте. А ты, как замечаю, — взглянула Муравьева осуждающе, — как раз на этом уровне демонстративно инконтактен.

Заметить что-либо подобное она никак уж не могла, значит, разговаривала с В. И., адвокатом, и тот по простоте душевной нажаловался.

— Да что за адвокат! — в сердцах сказал Частухин. — Пустое место.

— Ты это брось, — покачала головой Муравьева. — Василий Иванович опытный, чуткий… — Она, как видно, думала прибавить что-то в этот похвальный ряд, но не нашлась, досадливо щелкнула пальцами. — И вообще…

— Вообще — конечно, — буркнул Частухин. — А вот в частности…

— А в частности — разгружайся от эмоций, — сказала Муравьева повелительно. — Следи за ватерлинией. Великодушие хорошо смотрится, но, когда переходит границы, превращается в гнилой либерализм.

Он снова готов был вспылить, однако сдержался, ответил пространно, зато хлестко:

— Я попрошу вас, Антонина Степановна, по отношению ко мне не употреблять этого термина или в крайнем случае вникать в то, что говорите. Термин имеет свой исторический смысл, и не надо искажать, лепить ярлык куда попало.

Муравьева выслушала, похлопала в ладоши.

— Браво, Славик. Но мы ограничены временем. — Она взглянула на часы. — Отложим полемику. Скажу тебе одно: не выгораживай Хухрия. Хухрий того не стоит.

Теперь уж он не сдержался, в порыве оскорбленных, что ли, чувств выпалил:

— Факты! Где и когда на суде я выгораживал Хухрия?

— Еще не выгораживал, — спокойно ответила Муравьева. — Но держишь в уме такую тенденцию. Признайся.

Она определенно беседовала с В. И., почерпнув кое-что из беседы.

— Держу, — угрюмо признался Частухин. — Держу такую тенденцию. Не приучен бить лежачего.

— Браво, Славик, — повторила Муравьева, но без прежнего ехидства, приглушенно, нехотя, и в ладоши не захлопала, взялась за бумаги, оказавшиеся лишними в ящике стола: подровняла их, сложила аккуратной стопкой, сказала словно между прочим: — Хухрий подонок.

Теперь явилась возможность уличить ее в непоследовательности — пришел черед съехидничать Частухину. Но он ехидничать не стал.

— Вы говорили мне о Хухрии другое, — сказал он без ехидства. — Давненько, правда, но говорили.

— Моя ошибка, Славик, — вздохнула Муравьева.

9

Для бедной Тани все были жребии равны — это в шутку повторялось не раз, но на самом деле Таня презирала фаталистов и с молчаливого согласия мужа приняла на себя роль рулевого в их молодой семье.

Квартиру им пообещали, однако неопределенно, в зависимости от ожидаемых ассигнований и сроков строительства, — ждать можно было и год, и два, и десять лет, а в старом заводском доме хоть сейчас. От этой квартиры, запущенной, малогабаритной, спланированной по устаревшим образцам, стоявшие впереди них на очереди отказались, и надо было решать: или хоть сейчас, или черт знает когда.

Всякие житейские проблемы он решал, будто рожал, — в муках, а Таня была ему полная противоположность. «Чем мучиться, глянь список очередности, — сказала она, — и прикинь с карандашом в руке». С карандашом? Неужто это арифметика? Да хоть и алгебра! Пока он собирался, она подсчитала, сколько семей на очереди, и сколько первоочередников, и какая площадь кому требуется, и какую реально планируют. На эти подсчеты у нее ушло полчаса, и в полчаса она решила брать квартиру в старом доме. Он бешено запротестовал.

Как говорится, поживем — увидим, и пожили — увидели. Тот новый, ожидаемый дом замер на нулевом цикле, а к старому подвели теплоцентраль, и распрекрасно можно было жить.

Еще случалось так не дважды или трижды: он мучился, обдумывая какой-нибудь житейский шаг, а Таня все решала мигом, без всяких колебаний, и так оказывалось лучше, как она решала, и вовсе скверно было, если бы он настоял на своем.

Отсюда следовало сделать вывод — он сделал: в житейском, спорном доверяться Тане и понапрасну не травить себя сомнениями, предпринимая что-либо, наперед не сулящее удачи.

Его вступление в новую должность на комбинате тоже не сулило ничего радужного, но, против ожидания, Таня благословила этот рискованный шаг. Быть может, он слишком уж расписал ей преимущества новой должности и особенно возможность спокойной домашней работы без заводской нервотрепки. Это действительно было заманчиво — условие, которое он не выпрашивал у Муравьевой, а она сама так установила, и это же, самое заманчивое для Тани, склонило ее в пользу новой должности.

Он сразу не сказал ей, кто такая Муравьева, не отважился, пообещал себе, что скажет позже, но позже говорить было еще труднее, и эта трудность, предстоящая ему и вроде бы непреодолимая, изводила его.

С недельку он лишь наведывался на комбинат, урывками знакомился с цехами, с оборудованием, с технологией и всякий день уходил домой расстроенный, подавленный: все было то ли непонятно для него, то ли примитивно, то ли неинтересно. Муравьева жаждала какой-то реконструкции, возлагала надежды на его инженерную изобретательность, а он, валяясь дома на тахте, ничего надумать не мог, и не хотел, и даже, честно признаться, не пытался. Так бывало, когда его просили вбить гвоздь в стенку, а он подолгу слонялся без дела, прежде чем взять в руки молоток.

Но эти дни были отличительны еще и тем, что он не понимал