Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

греющее. С термосом чая и книжкой, она периодически отвлекалась на ветки высоких кленов, которые росли прямо у окна, редкий порыв ветра заставлял их стучаться в стекло.

Она не успела дойти до аудитории. Поднимаясь по парадной лестнице на второй этаж, она услышала музыку. Музыка раздавалась где-то в глубине коридора, там, где стоял старый рояль, который поставили скорее для антуража, чем в ожидании чьих-то рук. По коридору разлеталась знакомая мелодия, конечно, она слышала ее не раз. Вот только где? Наверное, в кино, в каких-то драматических сценах. Светлана шла на звук – рояль стоял прямо напротив ее кабинета, – немного сбавляя ход, почти не касаясь ногами пола.

Когда она вышла из-за угла коридора, то увидела исполнительницу. Белокурая женщина мягко перебирала руками клавиши, звук становился все сильнее и все трагичнее. Взгляд Светланы приковали не светлые волосы исполнительницы, не прямая спина, а руки. Мягкие белые руки с длинными изящными пальцами едва касались клавиш, но извлекали невероятную мощь звука. Она остановилась не дыша, боясь приблизиться и оказаться замеченной. Мажор причудливо сменялся минором, а руки всё танцевали, и даже чуть расстроенный рояль не портил мелодию.

– Боже мой, как это красиво! – невольно выдохнула Светлана и тут же выдала свое присутствие.

Музыка сразу прервалась, женщина смущенно отдернула руки и подняла на Светлану свое теплое, чуть встревоженное круглое лицо.

– Что это за музыка? Это же что-то очень известное.

Светлана подошла ближе к роялю.

– Простите, я шла по коридору, увидела рояль и не смогла удержаться. – Незнакомка торопливо закрыла крышку инструмента. – Я не играла уже лет десять, но пальцы еще что-то помнят!

– Что это за музыка? – с мольбой в голосе повторила свой вопрос Светлана. – Я, кажется, слышала ее в кино.

Сотни просмотренных фильмов заполняли ее голову, но она всегда плохо запоминала музыку.

– Ах, да это Эрик Сати[7], «Гноссиенны». Во французских фильмах их и правда часто используют. Он изобрел жанр «меблировочной музыки», фоновой, которую не надо слушать специально. Просто идеальный саундтрек для любой картины.

Женщина скромно улыбнулась своими серыми глазами.

– Вы не могли бы сыграть для меня еще один раз, очень вас прошу, пожалуйста! Я обожаю эту мелодию, но так до сих пор и не могла узнать, кто же ее написал.

– Я очень плохо играю, когда не одна, – пожала плечами женщина, – когда меня кто-нибудь слышит. У меня получается только для себя.

«У меня тоже», подумала Светлана. Тоже все получалось только для себя. Вся жизнь и все занятия в ней.

Но увидев молящий взгляд Светланы, женщина кивнула и согласилась:

– Я постараюсь. – И вновь открыла крышку инструмента.

– Это было просто потрясающе, наконец этот рояль перестал быть предметом интерьера. Я столько раз проходила мимо, но мне и в голову не приходило, что на нем еще можно что-то сыграть.

Светлана вновь смотрела на скользящие пальцы, теперь под тяжестью ее взгляда они едва заметно дрожали. И в сочетании с музыкой это порождало внутри нее странное чувство, странный трепет.

Какое у нее красивое теплое лицо, красивые длинные руки и даже их округлость в плечах. Светлана разглядывала женщину слишком пристально.

– Вы так похожи на мою бабушку в молодости, – наконец сказала она, когда мелодия закончилась.

– На бабушку? – переспросила блондинка, чуть усмехнувшись.

– Она была очень красивая, – мечтательно улыбнулась Светлана, – и очень добрая. Мне кажется, моя бабушка была единственной женщиной, которая меня любила. Она единственная смогла вселить в меня надежду, что женщина может любить женщину. Или даже не надежду, а веру.

– Меня зовут Елена, то есть Элен, – осеклась женщина, а потом смущенно добавила: – После переезда в Париж я говорю всем, что я Элен.

– Очень приятно, Элен, а я Светлана, – она протянула свою холодную руку, и пальцы встретились с мягким теплом руки Элен.

– Ох да вы совсем замерзли! – воскликнула она. И инстинктивно начала растирать холодные пальцы Светланы по-матерински бережно.

– Да нет, у меня всегда руки холодные. Мама звала меня лягушкой, – рассмеялась Светлана.

Она все еще стояла возле рояля, а Элен все еще сидела перед раскрытой крышкой.

– Вообще, я пришла сюда на курсы французского. Я так боялась опоздать на первое занятие, что пришла самая первая. Кажется, в этом кабинете, – и она указала на соседнюю дверь.

– Кажется, я ваш преподаватель, – прошептала Светлана.

Это была дружба с первого взгляда, даже не взгляда, а с первого звука, с первой ноты Эрика Сати. И даже возможно не дружба вовсе. Это была любовь. Не в том смысле, как это бывает между мужчиной и женщиной. Нет, не это банальное эгоистическое чувство. Это было сродни любви матери к ребенку, сестры к сестре, человека к человеку.

Светлана почувствовала это мгновенно. Они посмотрели друг на друга – француженка, боящаяся потерять свои русские корни, и русская, стремящаяся эти корни наконец вырвать и выбросить, словно сорняк.

Залитый осенним солнцем коридор столкнул их, чтобы дать им обеим понять, что это и есть то, чего в их жизни всегда не хватало: женщины – спокойной и теплой, понимающей, терпеливой и сострадающей.

– Если хотите, мы можем задержаться после занятия, я покажу, что мы делали с группой эти две недели. Вы быстро догоните всех, я уверена.

– «Ты быстро догонишь», – поправила ее Элен. – Можно мы перейдем на «ты»? Так мало людей в Париже, к которым я могла бы обратиться на «ты».

– Конечно! – кивнула Светлана и с удивлением для себя ощутила, как ей хочется прикоснуться к ней, дотянуться до ее мягкого плеча, проверить останется ли там легкий след от ее пальца.

Так начались их встречи – до уроков французского или чаще после. На занятиях Элен терпеливо спрягала глаголы вместе со всей группой, ей было нелегко, языки никогда не давались ей, но она очень старалась. А после они оставались со Светланой вдвоем. Они шли в кафе, гуляли по городу и болтали обо всем на свете.

11

– А ты уверена, что нам сюда можно? – прошептала в темноту Элен и схватилась за металлические перила, холодные и гладкие, когда они вместе со Светланой поднимались по узкой винтовой лестнице одного из старинных домов Шестого округа Парижа.

Она забыла дома перчатки, рука, едва коснувшись металла, отпрянула назад, но затем вернулась на место. Было совсем темно, и поднимались они на ощупь.

– А если нас заметят, приедут жандармы?

– Тсссс, не бойся, мы будем сидеть тихонько.

Лестница заканчивалась и упиралась в темную дверь, Светлана дернула ручку, но дверь не поддалась.

– Так я и знала, – вздохнула она, – ну