Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

так представляла свою французскую жизнь Элен. Все стереотипы, что десятилетиями вырабатывал французский кинематограф и Голливуд, подпитывали образ идеального Парижа и сильно повлияли на ее вкус и мировоззрение.

Мечты Элен были прозаичны и возвышенны одновременно. Ей хотелось жить красиво. За последние годы ее жизненная философия приняла свой окончательный вид. «Если у меня не получается самовыражаться профессионально, – думала она, – то я хотя бы наполню каждую минуту, каждый сантиметр своей жизни осознанной красотой». Такой ее представлял, чувствовал и видел Андрей. Так и она официально озвучивала свое видение мира. Она внушала эту идею себе и окружающим, что даже сама почти начала верить в нее, хотя на деле это было скорее броней, панцирем, за которым скрывалась депрессия.

Она выросла в семье, со стороны казавшейся очень благополучной. Ежедневно к школе подъезжал автомобиль, мать приоткрывала дверь, и первое, что видели толпившиеся возле школы в ожидании родителей дети, – изящную ногу с тонкой щиколоткой на высоченном остром каблуке. Далее за ногой из машины вытекала сама мать, всегда хорошо одетая, с красивой прической.

«Лена – за тобой мама приехала!» – обычно кричал кто-нибудь из мальчишек и, замирая, наблюдал, как ноги друг за другом складываются обратно в машину.

Ее мать была идеальной степфордской женой[6]. Профессиональной и непоколебимой. Каждое утро она отвозила Лену в школу, забирала, везла в художественную школу или на музыку. Покупала хорошую одежду и вкусно кормила. Отца она почти не видела, он то работал, то отдыхал, один или же на пару с матерью, существование дочери его несильно увлекало.

Облагораживая внешнее, ее родители несильно интересовались тем, что творится у дочери внутри. Их отношения, имевшие лишь материальную оболочку, никак нельзя было назвать близкими. И Лена все больше и больше времени проводила одна в своей комнате, рисовала платья и слушала музыку на старом плеере.

Они познакомились с Андреем слишком рано, так, что он не успел до конца исследовать ее и понять. В университетском дворике во время перерывов между занятиями толпа студентов занимала самую длинную скамейку и, передавая из рук в руки зажигалку, дружно закуривала. Каждый курил свое, но одновременность этого действия порождала ощущение общего ритуала.

Он приходил туда покурить, стрельнуть вчерашние конспекты и поглазеть на девушек с творческих факультетов. Она – раскрасневшаяся в душной аудитории – вдохнуть свежего воздуха, чуть приправленного табаком. Все закрутилось быстро, по-студенчески торопливо и неопытно. Ей хотелось быстрее выпорхнуть из холодного родительского дома, ему – насытить свой вечный голод.

После рождения детей ей пришлось уйти из крупной фирмы, выпускавшей одежду, где она начинала помощником закройщика, но быстро выросла до ведущего модельера. Детские болезни, домашние обязанности, частые командировки Андрея – все это вылилось в острую необходимость остановиться, сойти с карьерных рельсов. Стать полноценной правой рукой своего мужа, главным домашним управленцем, этаким семейным менеджером. Вначале она попыталась сохранить свою прежнюю независимость и брала заказы на дом. По вечерам она рисовала платья и кроила юбки. Но постепенно бизнес мужа рос, требовал все большей вовлеченности, да и вопрос денег перед ними уже не стоял.

И она сдалась.

Она приняла эту роль, как принимают невкусное лекарство, без особого энтузиазма, но спокойно. Поначалу ей было не до скуки. Ветрянки, коклюш, бесконечные кружки детей, счета, за которыми надо было следить, обед хотя бы из трех блюд, обязательная тертая морковь по утрам (ведь детям нужны овощи) не давали остановиться и задуматься, все ли идет так, как ей бы хотелось.

Когда дети подросли и времени стало больше, она уже не могла представить себя частью какой-то чужой компании, причиной тому была не ее самодостаточность, а скорее страх перемен.

Однажды вечером она сидела на кухне перед зеркалом. Дети мирно спали в своих комнатах. Андрей уже который день утопал в рабочих бумагах.

Лена смотрела на свое отражение, тушь на ресницах не хотела сдаваться. Она еще раз смочила ватный диск «волшебным» раствором, провела по глазам, те в ответ покраснели.

«Я ведь счастлива, – думала она. – У меня прекрасный муж, чудесные дети. Мы живем в таком красивом месте. У меня есть все, что мне нужно. Я должна помогать Андрею, я очень нужна детям.

Я ведь счастлива.

Я счастлива.

Я счастлива».

Она повторила эту мантру несколько раз, не отрывая взгляд от своего отражения в зеркале.

«Я счастлива». – Прикусила губу.

С каждым новым повторением фраза приобретала все более вопросительную интонацию, и к десятому разу она окончательно трансформировалась в вопрос.

«Я счастлива?»

Этот вопрос зазвенел в ее ушах так неожиданно и так громко. Она вскочила из-за стола, неловко смахнув зеркало, оно звонко упало на пол. Лена вбежала в ванную, включила душ на полную мощность и прорыдала под ним полчаса, сама не до конца понимая, в чем дело.

Ее мания развивалась постепенно под личиной заботы о себе, семье и доме. В поисках пути в борьбе с апатией она вычитала в одной популярной психологической книжке совет: следить за своими эмоциями и подмечать все, что вызывает чувство радости и удовлетворения. Она приняла совет буквально, и стихийный поиск источника удовольствия вплелся в рутину ее жизни уже на следующий день. С самого утра Лена приготовилась внимательно прислушиваться к себе. Проводив мужа в офис, а детей в сад, она пристально оглядела кухню. Взгляд проскользнул по шкафу с посудой, по шкафу с хлебом и печеньем, по столу, где остался недоеденный завтрак Миши. Вечно он оставляет кашу на краю тарелки, постоянный беспорядок на столе. Она брезгливо вывалила остатки завтрака в мусорное ведро и открыла холодильник.

«Счастливцы те, – думала она, – кто может найти радость в чем-нибудь простом, вот хотя бы в еде, или в солнце за окном, в интересной книге, в редкой тишине».

Так продолжалось несколько дней. Каждое утро, проводив всех, Лена садилась за стол, наливала в розетку брусничное варенье, сваренное еще летом. В чашке остывал свежесваренный кофе, она сидела и молча смотрела в окно. Ну как, хорошо ведь? Должно было быть хорошо. Птицы за стеклом смело переступали по проводам, где-то вдалеке трубы выпускали клубы пара, и они медленно поднимались вверх. «Мне должно быть хорошо», думала она, делая неторопливый глоток.

Мы черпаем информацию о том, чего сами не испытывали, из внешних источников – из книг, из журналов, из кино, из разговоров с окружающими. Женщина, никогда не испытывавшая оргазм, представляет его так, как ей удалось его понять из прочитанного или услышанного, ее понимание строится на чужом опыте, на чужих чувствах. Элен пила кофе в тишине,