Небесное дитя - Мод Симоно

тумбочке у твоей кровати. Может, возьмем его в Париж? Моя любимая глава о Тихо Браге. Бабуля считает, это забавно, потому что ты тоже бредила этим ученым в моем возрасте. Кажется, ты хотела стать астрономом. Интересно, почему ты в итоге выбрала другую профессию.

Я знаю, кем хочу стать. И я не изменю свое намерение.

* * *

«Смотри, что я спасла». Мама, окруженная котами, поглощенная шитьем, поднимает глаза. Я протягиваю ей цветы. «Ты ходишь на кладбище, это хорошо». Тяжелое молчание. Затем ее веселый нрав берет верх: «Позовем Селиана и подсадим твои цветы к боярышнику?»

Сопровождая ее в сад, цветущий во все сезоны, я думаю о том, что жизненная сила цветов — лекарство от меланхолии. Ежедневное соприкосновение с этим простым чудом света, с этой благородной, щедрой природой — способ хоть как-то смириться с мирозданием.

Я показала Пьеру полароидные фото Сая Твомбли — маки, капуста, лимоны… Когда я спрашивала его о работе, он говорил, что ему стало тяжело писать. Мне было его жаль, но я пошутила, мол, всегда можешь сосредоточиться на поэзии или фотографии. Идея ему приглянулась. Однажды утром мы листали купленный мною каталог выставки Твомбли, любовались огромными розовыми лепестками, снятыми крупно в легкой дымке, — старые фотографии, будто воспоминание в духе Пруста.

Я призналась, что мне дико не хватает Морвана. Я задыхалась в этих бетонных стенах, меня оглушал уличный шум. Весной, осенью, когда в городах растения со страшной скоростью появлялись и исчезали, мне безумно хотелось оказаться в деревне, пройтись по траве… Пьер засмеялся: «Ты как собака, тебе нужна особая среда обитания, чтобы быть счастливой. А я скорее бродячий кот, мне плевать на среду».

Это было за месяц до нашего расставания. На несколько дней мы отправились на салон в Бургундию, где он подписывал свой последний роман. Пока Пьер фотографировал «Лейкой» покрасневшие виноградники, я собирала во вспаханной земле ископаемые: белемнитов и морских ежей для Селиана. В конце ряда я подняла виноградный лист и увидела гроздь, созревшую, забытую при сборе. Накануне что-то в атмосфере изменилось, наступила осень, золотой свет раздирал холодный туман, застилавший долину прямо перед нами. Позже Пьер прислал мне фотографию: я стою, застыв, глядя в никуда — в этом странном свете. Я обманываю себя. В тот момент я уже знала, что наши отношения заканчиваются.

* * *

Однажды вечером после работы я увидела, как Пьер входит в ресторан, где мы раньше частенько сидели вдвоем, с девушкой. Я знала, что это модная писательница. Ее манеры, смех, грудь — меня уязвляло все. Открывая перед ней дверь, Пьер положил руку ей на спину, и мне стало очень больно.

Была настоящая ледяная зимняя ночь. Я смотрела на город с Нового моста, и Париж казался мне великолепным, изящным, со своими османовскими фасадами, прикрытыми ветвями спящих деревьев. Изысканная архитектура, объемная. Когда проходящие корабли мутили воду, дома тысячекратно отражались в воде.

Я прошла несколько метров и спустилась на набережную. Воздух был оранжевым, плотным. Я увидела у платана обнявшуюся пару и отвернулась. Села на берегу, надеясь, что спокойствие Сены хоть немного меня утешит. Но когда я видела проплывающие туристические кораблики, словно призраки, ощущение, будто жизнь покидает меня, только росло.

Обратно я пошла по Севастопольскому бульвару, миновала Восточный вокзал, затем проследовала вдоль Северного вокзала. Бледная луна на небе освещала пустые бутылки из-под вина, составленные тут и там по углам, мертвых птиц, уснувших токсикоманов, грезящих о новой жизни. Вдали нарушало тишину наземное метро, зловеще скрипели вагоны, все громыхало. Я миновала это королевство без единой эмоции, чувствуя себя такой же приговоренной, оторванной от мира и лишенной любви. Париж был заражен моей печалью. И я не могла прийти в себя.

* * *

Селиан

Я смотрю на настенные часы. Отсчитываю и отсчитываю пятьдесят девять минут. Жду. Даже не могу передать, какие муки доставляет бессмысленная тетрадь. Иногда я пытаюсь не смотреть на часы хотя бы пятнадцать минут, но поднимаю голову и убеждаюсь в том, что прошло всего две.

Мне надо двигаться, это сильнее меня. Я убиваю резинки, грызу ручки, постоянно наклоняюсь, чтобы поднять тетрадь. Еще я сломал линейку. Мама не обрадуется.

У меня не выходит не скучать. Хотя я по-настоящему стараюсь. Другие ученики тоже, по-моему, скучают, но, видимо, не так сильно.

Я не понимаю, почему я здесь. Почему мы все здесь. Я предпочел бы гулять на природе, наблюдать за животными. Они счастливее нас. Они не ходят в школу, но они счастливее, это точно. Они катаются по траве, спят на солнце. У них нет часов.

Учительница задала мне вопрос, который я не услышал. Она нервничает, я вижу это по тому, как сильно сжимаются пальцы: «Думаешь, можно обойтись без моих уроков?» Я не отвечаю, и становится еще хуже. Она краснеет, подходит ближе и почти кричит: «Если ты такой умный, докажи. Я жду ответа, господин гений».

Я заплакал. Кто-то сказал: «Ах, бедный ребеночек…» Прозвонил звонок. Я вытер глаза: не хочу, чтобы мама видела следы слез. Каждое утро она меня наставляет, а я даю обещания. Ей было бы больно, если бы она знала. У входа в школу я бросаюсь ей на шею. Она смеется и запускает пальцы в мои волосы: «Все хорошо, тигренок? Хорошо прошел день?»

* * *

Говорят, Эмили Дикинсон замуровала себя живьем после разрыва с таинственным любовником, которого в стихах она называла «Хозяин». Сознательное существование взаперти, в одиночестве — все для того, чтобы оградить себя от страданий. Дорого заплатила за несчастную любовь, да и спокойствие вышло символическое: пустая комната, пустой свет, белизна стен. Эмили Дикинсон писала именно так, как жила: только для себя. Тысяча семьсот семьдесят пять стихотворений об утрате молодости и красоты, горечь, страсти.

Я вспомнила о ней, когда нашла убежище в горах Морвана. Мама приняла меня так, словно это нормально — свалиться ей на голову без предупреждения посреди рабочей недели. Она занималась Селианом, учила его пахать, долго гуляла с ним по лесу, учила новым английским словам. А мне готовила травяной чай из рогатого лядвенца, хрупкого желтого королевского цветка, который, говорят, лечит меланхолию. В старинных рецептах не уточнялось, сколько надо полей ромашки, валерианы и зверобоя, чтобы утихомирить мою боль.

Дни напролет, у окна моей комнаты, в компании старого кота, глядя на голубые холмы моего детства, я ощущала лишь пустоту и ужасную усталость. Моя жизнь утекала сквозь пальцы. Мне хотелось спать, забыться и быть