Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

Едва достигнув совершеннолетия, мистер Кёнигсберг начал работать в офисе на четвертом этаже одного из невысоких зданий напротив Брайант-парка и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Фасад его имел особый, грязно-коричневый оттенок. На улицу смотрели три огромных окна представительских помещений компании. Остальная часть здания, зажатая между двумя небоскребами, без внутреннего двора и без единого просвета, уходила вглубь квартала. Под потолком тянулась толстая металлическая вентиляционная труба, по обе стороны от которой располагались лампы. Единственным, что оживляло атмосферу, был запах мексиканской кухни: около полудня он начинал просачиваться из нижнего этажа и не покидал офис до позднего вечера, когда приходили уборщики и зажигали свет.

Планировка этажа подчинялась четкой схеме: центральный коридор, образованный стеклянными перегородками, сквозь которые просматривались насквозь все кабинеты и рабочие ячейки.

Впрочем, галерея не отличалась полной прозрачностью — вдоль внутренней стороны стекла висели десятки, а то и сотни больших фотографий, закрепленных на шнурах, натянутых от пола до потолка: это были портреты сотрудников месяца.

Девять из каждых десяти, если не больше, изображали Пола Кёнигсберга.

Таким образом, любой клиент, подрядчик или курьер, оказавшись здесь, испытывал странное, почти гнетущее чувство — куда ни посмотри, везде одно и то же лицо. И хотя фотографии делали в разные годы на протяжении сорока лет, различить их было почти невозможно: чтобы уловить разницу, требовалось пройти вдоль всей перегородки и сравнить самые далекие друг от друга снимки.

Это не просто было одно и то же лицо, тот же лысеющий лоб, тот же нос с широкими крыльями и загнутым кончиком, напоминающий орлиный клюв, те же большие квадратные очки в легкой оправе, тот же галстук, затянутый почти удавкой. Нет, неизменным оставалось выражение этого лица — вот что вызывало смутную тревогу: взгляд, устремленный куда-то наверх и налево, едва заметный хмурый излом бровей, губы готовы разомкнуться, и рот уже чуть приоткрыт, будто человек на фотографии находился в начале бесконечного, непостижимого пути.

Такая застывшая во времени гримаса и была настоящим источником смятения для всех, кто оказывался в офисе в самом сердце Манхэттена.

Рабочий день мистера Кёнигсберга делился на семь частей, подобно неделе.

Первые сорок пять минут он обычно посвящал подготовке. Казалось бы, мелочь, но жизненно необходимая. Люди, как правило, этого не понимают, а зря, ведь именно из-за беспорядка все идет из рук вон плохо. Сначала мистер Кёнигсберг затачивал дюжину оранжевых карандашей, приводя их к одинаковому размеру — добиться этого было сложнее всего, — и раскладывал их на столе безупречно ровным рядом. Затем он проверял, есть ли в степлерах скобы. Ничто не раздражало его сильнее, чем неудачная попытка скрепить бумаги. Мятому углу листа уже не вернуть прежний вид, как его ни разглаживай ногтем. После этого мистер Кёнигсберг проверял, что все папки на своем месте и за ночь никто не нарушил их расположения. И лишь потом приступал к разбору документов, сортируя их не только по номеру дела, но и по дате, дню недели, времени подачи и в соответствии с придуманной им хитроумной системой на основе первых двух букв имени и первых двух букв фамилии заявителя.

Вторая часть длилась десять минут, в течение которых мистер Кёнигсберг должен был выпить литр воды. Если вдруг не удавалось выпить все — а такое случилось лишь дважды в прошлом году, когда он увлекся свежевыжатыми соками, — остаток шел на полив единственного растения в его ячейке. Конечно, он знал, что растения, тем более искусственные, не умеют благодарить, но всякий раз ему казалось, что пластиковый подсолнух в ответ чуть улыбается.

Затем наступала третья часть — собственно работа. Никто во всем Манхэттене не мог за час сделать столько, сколько мистер Кёнигсберг. Листы скользили в его руках с головокружительной скоростью. Он читал, как компьютер, не пропуская ни одной строки, а каждое его движение было выверено до миллиметра. Казалось, он рожден только для этой цели. В такие минуты он не думал ни о чем постороннем. Его нельзя было назвать бездушным — он просто действовал с той же холодной логикой, с какой принимал личные решения. Он исполнял свой долг, как делал это каждый день с тех самых пор, когда устроился сюда еще до своего совершеннолетия. Демонстрировал сноровку, которой ждали от лучшего сотрудника компании.

Наступление четвертой части рабочего дня он ощущал, не глядя на часы, — приходила пора избавиться от выпитого литра воды.

— Доброе утро, мистер Такер, — произносил он низким голосом, по дороге в уборную проходя в коридоре мимо коллеги.

— Как дела, Пол? — отвечал тот.

Со стеклянной стены на него смотрело собственное лицо, увеличенное до ошеломляющего размера шестьдесят на девяносто и растиражированное.

— Доброе утро, мистер Розенхайм, — приветствовал он другого коллегу, закатав рукава и тщательно намыливая руки.

— Угу, — не поднимая глаз, отвечал тот, возможно все еще переживая из-за проигрыша в пивных ставках прошлым вечером в баре «Джаз Уинни».

Если только не случалось чего-то экстраординарного (например, как однажды, ремонта), мистер Кёнигсберг всегда возвращался к своему рабочему месту уже по другому коридору. Даже если ему приходилось идти кругами через весь этаж.

По возвращении мистера Кёнигсберга ожидала пятая, главная часть дня: три непрерывных часа рутинных дел, равных усилиям пяти служащих его ранга. Ничто не могло отвлечь его от работы. Даже если, вернувшись, он замечал, что некая злопыхательская рука испортила его перегородку безобразной надписью или спустя какое-то время ощущал на шее легкое покалывание — странное, почти ностальгическое воспоминание о школьных годах. Лишь однажды его размеренный ритм был нарушен — в тот день, когда какой — то шутник обмакнул карандаши в маслянистую жидкость. Тогда мистер Кёнигсберг впал в такую ярость, что сама память об этой выходке будто вытравила в коллективе любое желание вытворять нечто подобное. Его приветливость с сотрудниками ради поддержания благоприятной рабочей атмосферы тоже имела предел.

Из всех временны́х отрезков дня единственным, который устанавливал не он сам, был обеденный перерыв. В кои-то веки не нужно было думать и что-то решать. Возможно, поэтому мистер Кёнигсберг всегда садился за один и тот же стол, чтобы избежать неопределенности и не тратить время на анализ ситуации. Устраивался на своем месте, расставлял тарелки и приборы на подносе в привычном порядке и, приступая к овощам — сперва зеленым, затем желтым и, наконец, красным, — мог пообщаться с коллегами. Сам он почти никогда не заговаривал с ними первым,