Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

Внешность и манеры старили его, и сотрудники, вероятно, полагали, что он туговат на ухо.

Женский голос 1. А по-моему, он незлой человек.

Мужской голос 1. Кто спорит? Зло — понятие философское.

Женский голос 1. Просто у него такой характер.

Мужской голос 1. Точно. Чудаковатый.

Мужской голос 2. Я бы даже сказал, придурковатый.

После этого замечания шепот усиливается, прорываясь сквозь звяканье бокалов и приборов.

Женский голос 1. Да вам просто доставляет удовольствие над ним издеваться.

Мужской голос 3. Да он просто гребаный зануда!

Теперь уже раздаются взрывы смеха.

Женский голос 1. Иногда мне становится интересно, что бы вы без него делали.

Мужской голос 1. Хм… и правда, куда ж мы без Пола Кёнигсберга. Да что там, нам всем стоило бы брать с него пример.

Женский голос 1. А знаешь, будь таких, как он, больше, возможно, мир стал бы лучше. Его нельзя представить насильником, убийцей или зачинщиком войны.

Мужской голос 3. Будь все такие, как он, Элис, человечество давно бы уже вымерло.

Снова смех.

Мужской голос 4. Примерно еще в палеолите.

Смех продолжается, хотя уже трудно понять, что его вызвало: эта реплика или предыдущая.

Мужской голос 2. А можно себе представить, как Пол строит лодку и пускается в плавание, чтобы достичь неизведанного берега на другой стороне?

Мужской голос 3. Или как переходит горы? Усмиряет варваров? Защищает женщин от жестоких захватчиков?

Женский голос 2. А можно себе представить, как он… трахается?

Мужской голос 3 (сквозь неудержимый смех). Вот я и говорю: мы бы окончательно вымерли. Человечество оказалось бы провальным экспериментом.

Седьмая часть, после обеда и до вечера, завершала рабочий день. Мистер Кёнигсберг посвящал ее ревизии и перепроверке всего, что успел выполнить с утра. Он складывал документы в стопки, ставил штампы, дополнительно скреплял уже скрепленные листы, перечитывал заголовки, исправлял опечатки и, если оставались лишние минуты, редактировал написанные тексты, подшивал бумаги в папки. И наконец, выполнял то, в чем не видел особого смысла и что нравилось ему меньше всего, — заносил данные в компьютер.

Если бы эту традицию не ввел еще его прадед Филип Купфер, а затем без перерыва — ни на один месяц за все эти годы — ее не поддерживали и отец, и дед, то мистер Абрахам Купфер, нынешний генеральный директор и единственный владелец компании «Голд энд Купфер» с офисом, расположенным на Сороковой авеню в Нью-Йорке рядом с Брайант-парком, без колебаний и одним росчерком пера упразднил бы ее раз и навсегда.

Но он был человеком принципов, верным обычаям своего рода, и не мог вот так запросто положить конец одной из самых древних семейных традиций.

Однако с тех пор, как он занял кресло руководителя, мистер Абрахам Купфер стремился под всевозможными предлогами пересмотреть дурацкую затею каждый месяц выбирать лучшего сотрудника. На самом деле он не намеревался отменить соревнование как таковое, а всего лишь хотел, чтобы победителем перестал быть — навсегда! — Пол Кёнигсберг. Внеочередные совещания в неприлично поздний час за эти годы вошли в привычку. Купфер и его советники перепробовали все возможные способы и уже не знали, к чему еще прибегнуть. Они пытались взвинтить нормативы до абсурда, но Кёнигсберг непостижимым образом неизменно их выполнял. Целый год они держали в неоплачиваемом отпуске корпоративного фотографа, не назначая замены, но Кёнигсберг приносил собственные портреты, заказанные в ателье на Шестой авеню. В приступе безрассудного азарта, вредя собственной прибыли, они даже ввели обратные показатели: тому, кто закроет меньше всего дел, получит худшие оценки по итогам опроса клиентов, проявит наибольшую непунктуальность и неорганизованность, была обещана награда. В те месяцы мистер Кёнигсберг прислал в дирекцию письмо, где пояснил, что работа в таких условиях оборачивается для него стрессом. Однако, несмотря на все препоны, он и тогда выполнил требования, превзошел остальных и снова заслужил право оказаться на доске почета.

Директор Купфер чувствовал себя так, будто находится на бесконечном экзамене по точным наукам, а они всегда давались ему с трудом. Он не знал, как поступить. Никто из его предшественников не сталкивался с подобной проблемой — внешне пустяковой, но изматывающей. Ни Филипу, ни Джеремайе, ни Дэвиду Купферу не приходилось иметь дело с упрямцем Кёнигсбергом, треклятым образцовым сотрудником. Они и представить себе не могли, какая это головная боль. И плевать, что они там, на небесах, думают — вот побывали бы в его шкуре, тогда бы и судили. Да, никто не отрицает: Кёнигсберг — идеальный работник. Превосходный, непревзойденный. И что с того? Это вовсе не дает ему права самовольно становиться лицом компании. Пожалуй, в этом предки были бы с Абрахамом Купфером заодно.

Мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Он неизменно приходил в офис первым. Садился на свое место, всегда поражающее безупречной чистотой и образцовым порядком. Почти не отвлекался: не курил, не пользовался новомодными гаджетами, чтобы не тратить ни минуты рабочего времени впустую, и мужской туалет посещал не чаще, чем того требовала суровая необходимость. Ни один сотрудник не читал быстрее, не писал быстрее, не выжимал из каждой минуты больше пользы для компании, чем он. Он усерднее всех вкалывал сверхурочно и ни разу не потребовал оплатить эти часы. Каждое мгновение своей жизни — даже короткие перерывы на еду, отдых и восстановление сил — он, стремясь к совершенству, посвящал тому, чтобы трудиться на пределе возможностей. Однако мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Причины этой нелюбви таились не в его обязанностях, не в сути или результатах его труда. Он знал: у него есть особый талант к своему занятию, и ничто не доставляло ему большего удовлетворения, чем исполнить порученное без единого огреха. Дело было и не в атмосфере в офисе: его здесь уважали, как нигде прежде, и вряд ли нашелся бы уголок в мире, где он сильнее ощущал бы человеческое тепло, чем в этих стенах.

Его раздражало другое.

То, что коллеги не придерживаются элементарных и разумных правил: не оставляют записки с указанием, сколько они пробудут в туалете; не наклеивают на отчеты положенные ярлыки; не утруждают себя выделять разделы нужными цветами в соответствии с инструкцией; не умеют толком скреплять документы, из-за чего сбивают его рабочий ритм. В особенно плохие дни его угнетало отсутствие мало-мальской здоровой конкуренции — не с кем было по-настоящему посоревноваться. И хотя мистер Кёнигсберг был искренне рад, что его не зовут в конце дня в бар (избавляя от необходимости сочинять оправдания), он никак не