Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

мог одобрять, что наутро вечерний досуг коллег сказывался на общем качестве работы. Впрочем, все это он еще мог бы пережить. Истинные же причины его неудовольствия исходили от самой дирекции компании, которой он посвятил жизнь. Например, он не мог взять в толк, зачем отдавать расплывчатые распоряжения. Любая двусмысленность или недостача информации выводила его из себя. Нужно сдать отчет по контролю счетов до конца недели? Хорошо. Но в какой день? К которому часу? Сколько именно времени должно остаться до конца рабочей недели? Сколько страниц должен содержать отчет? И текстом какой плотности надлежит заполнять эти страницы? Хоть бы одна служебная записка с указанием межстрочного интервала, размера шрифта и полей. Господи, ну неужели так сложно сообщить требуемое количество слов?! Его также бесило, что компания вводит правила, но смотрит сквозь пальцы на их нарушение. Зачем тогда эти правила нужны? Неужели никто не следит за их исполнением? Все это казалось мистеру Кёнигсбергу неразумным. А в последнее время стало еще хуже. Семьдесят два часа назад его непосредственный начальник обмолвился, что, возможно, мистеру Кёнигсбергу стоит подумать о покупке нового пиджака. Вот уж что выводило из себя окончательно, так это нарушение здравого смысла. Конечно, дело было не в деньгах, он бы согласился на любые траты из своего жалованья при условии, что компания обосновала бы их в официальном уведомлении на заверенном должным образом бланке с печатями. Этот пиджак износился исключительно на рабочем месте, и больше нигде. Следовательно, по логике вещей, нашивание налокотников или покупка нового пиджака должна бы ложиться на плечи «Голд энд Купфер». Именно так мистер Кёнигсберг собирался изложить свою позицию директору компании в подробном письме.

Однако же, если он каждый день приходил на работу и за все эти годы не принял заманчивых предложений других компаний, то причина крылась совсем в другом.

На самом деле мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Он любил одну женщину.

Мисс Хиллман никогда не напевала, но казалось, едва уловимые движения ее тела сами вплетают в воздух мелодию, согласующуюся с незримой офисной хореографией. Она ступала по полу так, как ступает пичужка, осторожно, почти затаив дыхание, подбираясь к хлебным крошкам. Совершенно бесшумно скользила по коридорам, так же тихо брала и ставила на письменный стол предметы. Никогда не жевала жвачку. Ее присутствие всегда было столь неприметным, что порой мистеру Кёнигсбергу казалось странным видеть, как она смеется и перекидывается шутками с коллегами, будто она одна из них.

Мистер Кёнигсберг наблюдал за Дорис Хиллман из-за стеклянной перегородки своей рабочей ячейки и изучил распорядок дня девушки как свои пять пальцев. Он точно знал, во сколько она приходила, и легко мог догадаться, почему иногда она вбегала в офис с опозданием на пару минут: то ли с трудом выбралась из постели после позднего просмотра захватывающей программы «Танцы со звездами», то ли бойлер раскапризничался. Он знал, по каким дням она собирала свои густые кудри в пучок или высокий хвост. Мог с точностью сказать, сколько раз за день она открывала ящик стола, смотрела на экран телефона или заглядывала в сумочку. На Рождество 1998 года она слегка поправилась и избавилась от лишнего веса только через полтора года. В мае 2004-го три недели ходила с выпрямленными волосами. Порой, раз в несколько месяцев, она могла долго с приоткрытым ртом вглядываться в потолочную лампу. А то вдруг меняла цвет помады. Но никогда, с самого первого дня, как он ее увидел, не снимала больших круглых очков в легкой оправе.

С момента первой встречи с ней мистер Кёнигсберг видел мисс Хиллман каждый рабочий день, с понедельника по пятницу, и исключительно по этой причине он приходил на работу.

Он знал мисс Хиллман более двадцати лет. И за все это время не обмолвился с ней ни словом.

Все прошедшие годы только это и спасало его от апатии. Никакой другой интерес не мог бы выманить его из дома или подтолкнуть к каким-либо действиям, поскольку ничто за стенами квартиры уже давно по-настоящему его не увлекало. И потому сейчас мистер Кёнигсберг впервые за долгий срок (прежние тревоги показались пустяками и ложной тревогой) столкнулся с настоящей проблемой.

Впервые с тех пор, как Дорис Хиллман пришла работать в «Голд энд Купфер» — а это произошло еще в те далекие времена, когда мистер Кёнигсберг получил повышение с помощника клерка на клерка третьего разряда, — она перестала появляться в офисе. Просто исчезла — без причин, без объяснений, ни словом не намекнув никому, где она и что с ней могло случиться. И эту пустоту неведения оказалось не в силах заполнить даже его воображение.

Примерно в те же дни в городе стали поговаривать о странных явлениях. Конечно, мистер Кёнигсберг продолжал свои привычные ритуалы, не меняя ни малейшей детали. Если шел в офис через мост Куинсборо, то ровно в 8:24 утра покупал круассан в «Данкин донатс» на углу Первой авеню и Пятьдесят шестой улицы. Если же поворачивал к Вильямсбургскому мосту, то брал в овощной лавке на Эссекс-стрит яблоко за полтора доллара, чтобы разнообразить питание с пользой для здоровья. Правда, порой из-за непременной теперь суеты приходилось оставлять больше чаевых, чем обычно, и уходить, не дождавшись сдачи, чтобы не опоздать на работу. Как бы там ни было, он продолжал являться в офис и выполнять свои обязанности только потому, что это оставалось единственным способом вновь увидеться с мисс Хиллман.

Даже по выходным он не отказывался от привычного распорядка: по-своему развлекался, считая лодки у паромного причала Гринпойнт, или субботним днем наведывался к маленькому озеру на юге Центрального парка, чтобы покормить уток. А что еще ему оставалось?

— Пол, у тебя все хорошо? — спрашивал голос матери каждое воскресное утро.

— Да, мама, — кивал мистер Кёнигсберг, держа в руках тостер.

— Ты ведь не занимаешься снова своими глупостями?

— Нет, мама. — На лице у мистера Кёнигсберга отображалось нечто вроде сосредоточенности, но это было обманчивое впечатление. Несмотря на слегка нахмуренные брови и застывший взгляд, черты его словно бы стремились к нейтральному, бесстрастному выражению, которое бывает у человека, не думающего ровным счетом ни о чем.

— Я очень за тебя волнуюсь. Ты всегда был малахольным. Считаешь, я заслужила такие переживания на старости лет?

Мистер Кёнигсберг вынул металлический поддон из нижней части тостера и просунул в узкую щель маленькую зубную щетку. Дорожную — только она смогла туда пролезть. Затем принялся тщательно, в течение тридцати секунд, тереть уголок в глубине слева.

— Ты с детства такой: