Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

нелюдимый, угрюмый — белая ворона. Я целыми днями твердила тебе: «Не дичись, поиграй с ребятами». Приходилось буквально руками тебя подталкивать, чтобы заговорил с кем-то и завел хоть одного друга. Но ты начинал нести околесицу, и в итоге тебя, конечно же, били. И немудрено. Всегда возвращался грязный, в рваной одежде или с разбитым носом.

— Вы тоже меня били.

В окна лился белый свет ясного дня, еще не полностью вступившего в свою силу. Жилище мистера Кёнигсберга занимало второй этаж небольшого трехэтажного дома, разделенного на квартиры в эпоху роста цен на недвижимость; из всех окон открывался вид на красный фасад церкви Святого Илии. Мистер Кёнигсберг прибавил громкость телефона. Встал, подошел к столешнице на кухне и налил стакан минеральной воды. В те времена почти никто в Нью-Йорке не пил бутилированную воду: городская водопроводная система еще сохраняла завидную репутацию и считалась одной из лучших в мире. Но мистер Кёнигсберг относился к подземным резервуарам и бесконечным трубопроводам по меньшей мере с настороженностью.

— А что мне еще оставалось? Ты каждый раз приходил домой как пугало. Могла ли я тебя не наказать? — Мать немного помолчала и шумно втянула носом воздух. — Я била тебя, чтобы ты не позволял этого другим. Все ради твоего же блага.

Мистер Кёнигсберг вымыл стакан и поставил его сушиться возле мойки. Поправил большие квадратные очки, вернулся на место и убавил громкость телефона.

— Если бы ты когда-нибудь повел себя как настоящий мужчина, тебе многого удалось бы избежать. И мне тоже. Я-то вообще с тобой рай заслужила. Ты меня слушаешь, Пол?

— Да, мама, — ответил мистер Кёнигсберг, принимаясь скрести правый угол на дне тостера. Он будет этим заниматься еще тридцать секунд.

— Сколько же я перестрадала! Вся жизнь — сплошное мучение. И что дальше? Что ты будешь сегодня делать? Как всегда, обедать в одиночестве?

— У меня в холодильнике рис басмати.

— Басмати? Тоже мне еда! Там и белка-то нет. Только не говори, что ты собираешься есть эти…

— Собираюсь.

— …эти отвратительные фрикадельки. Сколько у тебя их осталось?

— Достаточно.

— Я же говорила, что покупать консервы — это как в лотерею играть. Никогда не знаешь, когда попадется банка с тухлятиной.

Мистер Кёнигсберг задвинул металлический поддон на место и поставил тостер на стол.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Что значит «нужно»?

— Ну… может, вам требуется помощь. Я могу приехать…

— В Мэриленд? В свои восемьдесят восемь я прекрасно справляюсь сама. Гораздо лучше, чем ты. — Пауза и несколько коротких вдохов через нос. — Да и как ты доедешь? Хотя, не буду отрицать, бывают дни, когда я думаю, что мне бы пригодилась крепкая рука для поддержки… Но что поделать. Рядом никого нет.

— Я могу взять машину напрокат и…

— Нельзя иметь все сразу, это уж точно. Если бы я не родила никчемного лоботряса…

В этот момент мистер Кёнигсберг протирал корпус тостера тряпкой — три, четыре раза, пока не стер все следы отпечатков.

И на этом разговор был закончен.

На часах 12:27 — пора переходить к следующему делу.

На четвертом этаже дома 28 на Сороковой улице, западнее Пятой авеню, за дверями с бронзово-золотой надписью «Голд энд Купфер» на черном фоне, еще довольно долго все оставалось почти по-прежнему.

Из всех сотрудников, пожалуй, именно мистер Кёнигсберг первым уловил перемены: не имея возможности каждую минуту наблюдать за мисс Хиллман, он теперь куда больше скучал на работе. И все же, к собственному удивлению, он вдруг почувствовал, что начало дня стало для него необычайно волнующим временем — каждое утро он с легким трепетом ожидал, что девушка наконец снова появится.

Кулуарные пересуды, которых, по мнению мистера Кёнигсберга, было чересчур много, все же держали его в курсе. Хотя остановиться в коридоре и послушать новости удавалось редко, из обрывков разговоров мистер Кёнигсберг узнал, что в офисе перестал появляться также некто Эллисон из бухгалтерии и некоторые сотрудники уже начали жаловаться на возросшую нагрузку. Мистер Кёнигсберг, впрочем, мог бы поручиться, что лично он не заметил никакого увеличения объема работы, скорее наоборот. Иногда болтуны поминали и Дорис Хиллман. Кто-то полагал, будто, устав от унылой и неблагодарной рутины, она ушла без предупреждения, чтобы начать новую жизнь в другом штате, возможно на Западном побережье. Другие же распускали грязные слухи о ее якобы разгульной жизни и пророчили, что однажды ее найдут расчлененной в мусорном контейнере в Вест-Виллидж. Однажды у кофейного автомата Элис Хаббел, подражая голосу мисс Хиллман, повторила ее слова, будто бы сказанные на выходе из офиса: «Да ну тебя, Элис, не будь ханжой. Надо уметь получать кайф от жизни. А то не успеешь оглянуться, как дуба дашь». Женщина говорила еще что-то, но больше мистер Кёнигсберг ничего не расслышал.

Директор Купфер, болезненно чуткий, как всякий бизнесмен, к любым изменениям, способным обесценить его активы, недолго тянул с введением новых дисциплинарных правил для сотрудников. Отныне каждый обязан был до полуночи отправить компании сообщение с указанием своего местонахождения и подтверждением, что все в порядке, — это касалось и выходных, и праздников. Неявка на работу без уважительной причины, даже один раз, влекла за собой немедленное увольнение. Обязанности пропавших распределялись между оставшимися, и никаких новых людей на замену брать не собирались. Сверхурочные больше не оплачивались. Но, несмотря на все эти меры, к концу марта исчезли еще двое. Многие считали новые правила вопиющей несправедливостью. Однако профсоюзный деятель Майк Розенхайм — человек, призванный отстаивать права сотрудников, — не сделал ровным счетом ничего, ни тогда, ни тем более в хаосе последующих событий.

Причина его бездействия заключалась вовсе не в том, что его ошеломили газетные заголовки. Наоборот, он был необычайно доволен: наконец-то ему подфартило и он начал выигрывать пари в баре «Джаз Уинни».

С тех пор как все началось, изменилась и эта традиция делать после работы ставки в баре. Больше не спорили о том, сколько раз Пол Кёнигсберг проверит, закрыты ли ящики стола, уложится ли он с обедом ровно в двадцать две минуты или вдруг замешкается и потратит двадцать три. Теперь бились об заклад, гадая, кто исчезнет следующим из коллег или знаменитостей. И кое-кому удача наконец-то улыбнулась.

— Этот тип приносил мне неудачу, — ворчал Майк Розенхайм. — Все, хватит, ну его, тьфу-тьфу-тьфу.

И все же некоторые вещи не меняются так легко и просто. Главным предметом ставки, способной обернуться крупным выигрышем или столь же крупным проигрышем — в соотношении примерно двадцать к одному, — по-прежнему было поведение мистера Кёнигсберга.

Сколько еще дней продержится мистер Кёнигсберг.

Сколько еще дней