Зеленая метка - Аня Свободная

Лиза наблюдала за этим с нескрываемым удовольствием.

— Смотри-ка, — говорила она, обмахиваясь веером, — у нас теперь два натуралиста и одна очень бдительная мама. Полная гармония. Я уже готовлю речь на случай, если её однажды ужалит оса: «Я же говорила — не лезь к полосатым!»

Однажды вечером мы все вместе сидели на террасе. Лусия принесла баночку с маленькой гусеницей и устроилась рядом с Алехандро.

— Папа, а почему она такая волосатая? Ей не жарко в этой шубке?

Алехандро терпеливо объяснял, показывая детали через лупу. Лусия слушала внимательно, задавая вопросы, от которых даже Лиза поднимала брови.

— У неё, наверное, тоже есть семья, — задумчиво сказала она. — Маленькие гусенички ждут её дома.

Лиза фыркнула, но уже мягко и тепло:

— Ох, ну всё. Теперь у нас будет спасение гусениц. Манго тройная тебе, Алехандро, за то, что заразил ребёнка своей любовью ко всякой живности.

Алехандро только улыбнулся и осторожно погладил Лусию по голове.

— Пусть смотрит, что ей интересно. Главное — чтобы ей было интересно жить. А мы будем рядом и присмотрим, чтобы её никто не обидел.

Я смотрела на них и думала, что это один из тех тихих, почти незаметных моментов, которые и делают нашу жизнь настоящей. Лусия нашла в большом жарком саду свой маленький, полный тайн мир. А мы просто были рядом.

Алгоритм.

Идея, которую Соколов подал ещё в марте прошлого года, медленно, но уверенно обретала плоть. Иногда Алехандро объяснял:

— Задача не в том, чтобы сделать трафик похожим на шум. Шум сразу вызывает подозрения. Нужно, чтобы он выглядел как обычный, стандартный протокол вроде http или https. Чем банальнее и привычнее — тем лучше. Цензура должна проходить мимо и не обращать внимания.

Я приносила ему мате и садилась рядом. Иногда он рассказывал подробнее, иногда просто молчал, глядя в экран, и только пальцы быстро бегали по клавиатуре.

Однажды вечером, когда дети уже спали, он откинулся на спинку кресла и потёр глаза.

— Это сложнее, чем я думал. Но если получится… сеть станет гораздо более устойчивой. Её будет почти невозможно выделить из общего потока.

Лиза тоже иногда заходила. Стояла в дверях, скрестив руки, и наблюдала.

— Смотри-ка, — сказала она как-то с лёгкой усмешкой. — Монстр снова в своей стихии. Только теперь он не прячет людей, а скрывает их трафик.

Алехандро поднял голову и спокойно ответил:

— Теперь я прячу тех, кто сам этого хочет.

Несмотря на глубокую погружённость в работу, Алехандро не бросил птиц. Почти каждое утро он находил полтора-два часа, чтобы выйти в сад или недалеко за ворота с биноклем и фотоаппаратом. Иногда брал с собой Лусию.

Однажды я увидела, как он стоит под манговым деревом, смотрит в бинокль, а потом вдруг опускает его и просто стоит с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу. Когда он вернулся в дом, я тихо спросила:

— Ты не слишком глубоко уходишь в работу?

Он обнял меня за талию и ответил:

— Стараюсь держать баланс. Птицы помогают не сойти с ума. А алгоритм… он действительно важен. Но я уже не тот человек, который готов забыть обо всём остальном ради одной цели.

Я кивнула и прижалась к нему сильнее.

— Тогда работай. Только обещай, что иногда будешь вспоминать, что у тебя есть жена, дети и вторая… очень требовательная жена, которая тоже хочет тебя видеть.

Алехандро тихо усмехнулся:

— Трос короткий мне, если забуду.

Монстр и инспектор.

Иногда Лиза, прищурившись, оглядывала Алехандро и говорила с характерной начальственной интонацией:

— Ложись, монстр. А то ты опять весь деревянный. Я тебе сейчас всё по местам расставлю.

Алехандро, конечно, не спорил. Он ложился на широкую кровать или прямо на ковёр в гостиной, а Лиза садилась сверху и начинала работать. У неё были сильные, уверенные руки. Она разминала ему плечи, шею, спину, иногда с лёгким ехидством комментируя:

— Господи, у тебя мышцы как камни. Сколько можно сидеть за этим своим кодом? Я тебе сейчас всё по косточкам разберу и заново соберу.

Алехандро тихо посмеивался, уткнувшись лицом в подушку:

— Только не сломай меня окончательно, инспектор.

Я любила за этим наблюдать. Сидела рядом или лежала на кровати и просто смотрела. В такие моменты между ними было особенно много нежности — странной, почти противоречивой. Лиза, которая когда-то хотела убить этого человека, теперь сидела на нём верхом и заботливо разминала ему затёкшие мышцы. А он лежал и полностью ей доверял.

Иногда она говорила уже без привычной иронии, тихо и серьёзно:

— Ты знаешь… я иногда сама себе не верю. Когда-то я бы с огромным удовольствием свернула тебе шею. А сейчас вот сижу и думаю, как бы тебя не сломать.

Алехандро поворачивал голову чуть вбок и отвечал спокойно:

— Я тоже иногда не верю. Что ты здесь. Что ты… это делаешь.

Лиза фыркала, но рук не убирала.

— Не обольщайся. Я всё ещё считаю тебя опасным. Просто теперь — по-другому.

Алехандро чуть повернул голову, пытаясь посмотреть на неё.

— И в чём теперь опасность?

Лиза помолчала несколько секунд, прежде чем ответить. Голос у неё стал чуть ниже, серьёзнее:

— Раньше я боялась, что ты можешь кого-то физически сломать. А теперь… я боюсь того, что я к тебе привязалась. Того, что мне с тобой хорошо. Того, что я уже не представляю этот дом без тебя. Это гораздо опаснее, чем я когда-то думала.

Он тоже делал ей массаж — особенно когда у Лизы после долгой работы за ноутбуком болела спина или шея. Его массаж был более спокойным, методичным, почти медицинским. Лиза в такие моменты закрывала глаза, тихо постанывала от удовольствия и иногда лениво подшучивала:

— Вот это я понимаю. Ручной монстр в деле. Продолжай, не останавливайся…

Иногда это переходило в нечто гораздо более интимное и жаркое. А иногда оставалось просто заботой — тёплыми, спокойными прикосновениями двух людей, которые когда-то были по разные стороны баррикад.

Я смотрела на них и думала о том огромном пути, который прошла Лиза. От лютой, жгучей ненависти, от желания уничтожить «монстра» — до вот этого. До готовности заботиться о нём руками, голосом, присутствием. До того, чтобы называть его «мой любимый монстр» и смеяться