Весенняя почта - Мария Аксенова

— И улетели, — мрачно рассмеялась Кира, глядя вслед потревоженным, сорвавшимся с места птицам.

— Знаешь, почему весна тебя не принимает? — Кира опешила от постановки вопроса и уставилась в прозрачно-зеленые глаза. Откуда-то пахнуло ландышами. — Весна всегда про буйство, про неудержимую жажду жизни. За ночь опушившиеся зеленью ветви, пробившиеся сквозь асфальт одуванчики, вышедшие из берегов реки. — Ярик говорил взахлеб, снова увлекая Киру за собой, уводя ее в сторону центра города. — А ты себя замуровываешь: страх, гнев, радость — все отмерено, дозировано. Потому что громко чувствовать неприлично. Словно если ты хоть на мгновение позволишь выйти чувствам из берегов, случится катастрофа. Всемирный потоп, сход лавины, падение метеорита. Но чувства, похороненные под толщей самообладания, однажды или заглохнут, или разорвут тебя. Скорее, второе, потому что оно уже сочится помимо воли: чертыханьем в сердцах, желанием треснуть подвисший ноутбук о стену и мелкими конфликтами. Признавайся, бывают порывы?

— А что, у тебя не бывает?

— У всех бывают. Но не все так себя зажимают.

— И что ты предлагаешь?

— Кричать. — Он дико подмигнул, и Кира подумала про весеннее обострение: «Неужели сбежала от пьяницы в лапы к психу?»

Они стояли перед мостом. Старым, давно не функционирующим. Рядом, по идущему почти параллельно новому мосту, оживленно сновали машины и автобусы, дребезжали трамваи. Там кипела городская жизнь, а здесь… А здесь были только Кира и странный парень, имя которого могло быть совсем не Ярик.

— А у тебя травинка в волосах, — зачарованно проговорила Кира, не придумав другого способа тянуть время.

— Травинка — это ерунда. Иногда там расцветает мать-и-мачеха. Представляешь, как нелепо это выглядит?

Должно быть, сумасшествие передается воздушно-капельным путем — как иначе объяснить невозможные пузырьки счастья где-то в животе и блаженную улыбку?

— Ты венок заплетай, тогда никто не поймет, в чем проблема, — посоветовала Кира.

— А это идея!

Ярик рассмеялся. Пузырьки в животе шипуче лопались, подзуживая Киру непонятно на что.

— Лед тронулся, — объявил Ярик, и они вступили на старый мост, держась за руки.

Кира бросила взгляд вниз: по раздавшейся реке и правда неслись льдины. Одни стремительно, другие лениво, поворачиваясь вокруг своей оси. Иногда льдины с треском врезались друг в друга или в опоры моста, тогда Кира ощущала легкую дрожь в ногах. Долго смотреть нельзя — укачает, но не смотреть совсем не получалось.

Ярик остановился. Кира оторвалась от созерцания ледохода, оглядела чахлый обнаженный кустик, неведомо как проросший сквозь стык бетонных плит, исписанное баллончиками полотно моста, и битое стекло, и окурки под ногами.

На взбесившуюся, рвущуюся на свободу реку смотреть было куда приятнее.

— И что теперь?

— Теперь… — Ярик забрал у нее банку с рисом, и Кира только сейчас поняла, как ноют руки. Банку он поставил на плиту, подальше от края. — Теперь кричи, выпускай все то, что накопилось.

— Услышат же!

— Да ну?!

Кира погрузилась в царящий вокруг звуковой хаос: рев реки, шум дороги за спиной, ветер, бьющий в уши.

— Вот видишь! — Ярик поймал ее взгляд. И Кира заметила: в почему-то карих, цвета земли, глазах Ярика проступает мягкая зелень, пробивается свежей травой, разрастается, заполняя всю радужку. На скулах и переносице зажигаются светлячки веснушек, а в буйных кудрях путаются желтые головки мать-и-мачехи. — Собирай всё, что рвется, кричи, пока не станешь пустой, пока не затопишь болью город!

Жутко и бешено. До паники, до рвущегося крика. С трудом отведя глаза, Кира закусывает губу. Решается. Открывает шлюзы, позволяет потоку крушить стены. Крик летит вдоль реки, против течения, останавливая волны на мгновения, разбивая вставшие на дыбы льдины. Кира кричит, пока ее не сгибает пополам, пока не заканчивается воздух, а потом набирает полные легкие для нового захода.

В конце концов силы оставляют ее. Она падает на колени, хватает ртом воздух, восстанавливая дыхание, возвращаясь в берега, и с удивлением понимает, что стала легкой как перышко.

— Получилось. Ярик, получилось!

За спиной никого. На мосту никого. Ушел? Или не существовал вовсе?

— Я-ари-и-ик! — зовет Кира, и отклик приходит с совершенно неожиданной стороны. Кира даже не сразу понимает, что это тренькает ее телефон.

Она обалдело садится, подтягивает к себе банку. Хмурится, вспоминая, как Ярик скидывал в рис корпус, батарею. Всё отдельно. И решительно отворачивает крышку, запускает руку в баночное пузо.

Экран телефона светится пуш-уведомлением. Кира тянет по экрану чуть вниз, чтобы прочитать сообщение. Проговаривает беззвучно, одними губами:

«До встречи следующей весной!»

Сжимает телефон крепче. В ладонь врезаются тонкие края пустого паза для батареи.

На краю моста клейкими листочками покрывается чахлый недавно куст.

Анна Быстрова, Ирина Иванова. Сны о белом городе

— Яноро, — шепчет он, — зимнее исчадие мое…

Она дрожит. В этом странном, родном, наизнанку вывернутом мире это — самое ласковое из возможных слов, и «зимняя» — несбыточная, невозможная… У нее трепещет сердце и светятся руки от его слов.

Но он — бронза и раскаленное пламя пронзительного взгляда — смотрит испытующе, словно ждет от нее чего-то. Или, может, от себя — так взволнованно прикусывает он уголок большого пальца, привычный и тем драгоценный жест.

— Позволишь ли мне, Янор-ин? — спрашивает он, к имени прибавляя суффикс «обещанная», как все та же зима, которой не застал никто из ныне живущих.

Она — робкий, пугливый зверек — кивает, потому что он спросил однажды, потому что он продолжает спрашивать из раза в раз, и тонкие длинные пальцы бережно поддевают неаккуратную косу, перекладывают через плечо, чарующе медленно скользят вдоль плеч.

Тонкая золотая цепочка обвивает шею Яноро. Медово и морозно пахнет колдовством.

Она цепенеет.

— Что это? — спрашивает она и не узнаёт в этом тонком напуганном голосе свой.

— Наша жизнь, — шепчет он, склонившись к самому уху. — Твои вечные сны.

Цепочка чар оборачивается удавкой на ее шее, Яноро скребет пальцами, пытаясь снять, но поздно, поздно, тонкий золотой шнур истаивает, оставляя на коже белесую печать витых символов, и это не больно, совсем не больно — но тогда отчего же она скулит и воет, согнувшись пополам, отчего меркнет нежный застенчивый свет линий на ее ладонях?

Он хватает ее за запястья, не давая исцарапать кожу, разжимает судорогой сведенные пальцы.

— Тише, Янор-ин, — зовет он. Его бронзовые руки на ее белых («Словно драгоценный фарфор, исчадие мое, дитя зимы»). — Чего ты испугалась? Моих чар? Ничего не случится, душа моя. Только ты перестанешь исчезать, перестанешь быть моим миражом.

В самом деле, чего ей бояться? Здесь, в белом городе, в песках, при легчайшем порыве сладостью оседающих на губах, в его