Райский сад - Елена Фишер

– Что ты там делаешь? – спросила моя мать.

– Я собираю информацию, – сказала я.

– Информацию?

– О моём отце.

– Покажи-ка, – сказала она.

Я быстро захлопнула тетрадь.

Моя мать вздохнула.

– У всех есть семьи. Что в этом такого трудного? – спросила я.

– Когда ты уже побывал на свободе, от неё трудно снова отказаться, – сказала моя мать.

– Поэтому ты и сбежала, когда тебе было четырнадцать лет? Потому что хотела быть свободной?

Моя мать уставилась на меня.

Чёрт, подумала я. Лучше бы я этого не говорила.

– Откуда ты знаешь? – Но мне совсем не обязательно было отвечать. Моя мать уже и сама знала. – Ясно, твоя бабушка не умеет держать язык за зубами, – сказала она, и её глаза наполнились слезами.

Я смотрела в землю. Я уже не раз видела свою мать в ярости, но в слезах ещё никогда.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Моя мать вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Дело в принципах, – сказала она. – Это моё прошлое. Не её. Кто знает, какую ложь она тебе рассказала.

Моя мать вскочила на ноги.

– Погоди, – сказала я, удерживая её за руку.

Она немного помедлила, но потом снова села. И тогда я сказала моей матери то, что знала. Я просто говорила так быстро, что она не успевала меня перебить.

– Она рассказала мне не так уж много, – сказала я в завершение. – Ты расскажешь мне остальное?

– Окей, – сказала моя мать. – Ладно.

Я узнала, что моя мать училась в государственной академии танца в Будапеште. Она рассказала, что сбежала из дома, чтобы начать новую жизнь.

– Я тогда тоже носила жёлтое летнее платье. Но у него не было таких красивых пуговиц.

Я посмотрела на жёлтую кучку ткани, которая лежала рядом со мной.

– Когда умер мой отец, мать была в ярости. Она сердилась на Бога, на врачей, на меня.

– А на тебя-то за что?

– За то, что я напоминала ей о нём.

Я молчала и ждала, что она скажет ещё.

– Она была полна этой яростью, отравлена ею. У неё не хватало слов для объяснения. Поэтому она давала волю рукам. Иногда она прибегала к ремню или половнику.

Я так и слышала шлепок ладони по щеке, я видела, как половник ломается о плечо, я видела красные шрамы на бёдрах моей матери. Каждый кадр – будто удар кулаком прямо в сердце.

Моя мать сделала паузу и сложила ладони.

– Но когда ты танцуешь, твоё тело принадлежит тебе.

Она рассказала мне, что сбежала из дома в ночь своего четырнадцатилетия. Рюкзак она упаковала ещё загодя и спрятала его в саду.

Когда я спросила, как она смогла пробиться в Будапеште, она ухмыльнулась:

– Я сказала, что мне шестнадцать. Я устроилась на работу в Оперном театре.

– Танцовщицей?

– Нет. Гардеробщицей.

– Ого, – удивилась я. – И где же ты жила?

– В доме прямо рядом с Оперой. Там жили почти все, кто там работал. Музыканты, танцоры и артисты. Мне повезло, там нашлась свободная крошечная комната.

Моя мать могла бесплатно смотреть все спектакли. Если она, сидя в зале с погашенным светом, не изучала движения танцовщиц или не принимала в гардеробе верхнюю одежду, то каждую свободную минуту танцевала. Тайком в зеркальном зале, там, где репетировали танцоры.

– Однажды меня там застукал танцмейстер. Тогда он стал меня учить. С его помощью я выдержала приёмные испытания и получила стипендию.

Щёки моей матери порозовели.

Я видела, как она танцует по квартире под музыку, которую слышала только она одна. Я вспомнила, как мне это было смешно, потому что выглядело очень странно. Мне было пять лет, и я понятия не имела о том, что такое балет, но теперь мне стало ясно, что для этого ей приходилось очень, очень долго упражняться.

Моя мать начала напевать мелодию.

– Лебединое озеро, – сказала она и схватилась за сердце. – Я была прима-балерина, я была Одетта, и я же была Одиллия.

Я смотрела на неё вопросительно.

– Одетта – это белый лебедь, а Одиллия – чёрный. Может быть, когда-нибудь по телевизору покажут этот балет. Тогда мы его посмотрим вместе.

Она взяла меня за руку.

– Почему ты перестала танцевать? – спросила я.

– Жизнь этому помешала, – сказала она и погладила меня по голове. – Идём ещё поплаваем?

И мы пошли.

Тот наш выезд на озеро был как последний вдох перед тем, как кто-то вдавил твою голову под воду.

16

Три дня спустя бабушка опять была дома. Мне второй раз пришлось выселяться из моей комнаты. Проходя мимо матери, я метнула на неё сердитый взгляд, держа в руках моё постельное бельё.

– А зачем ты снова перебралась туда? – спросила она. – Сама же всё себе усложнила!

Бабушка прихватила с собой из больницы две вещи: плохое настроение и баночку с пилюлями, заполненную до краёв. Какие-то пилюли там были розовые, какие-то жёлтые. Какие-то крупные, размером с ноготь, а какие-то настолько крохотные, что их можно было глотать без воды.

– И откуда ты знаешь, какую таблетку когда принимать? – спросила я у бабушки, которая сидела в гостиной и вышивала.

– Ах, милая, когда тебя коснётся, ты это запомнишь.

Бабушка к этому времени почти не называла меня по имени. Говорила мне «милая». Переняла это слово у моей матери. Забрала его и надела на себя, как платье, которое было ей не по размеру.

Когда в этот вечер мы с моей матерью лежали на надувном матраце, на небе за окном висела луна, большая и круглая. Она светила нам прямо в лицо.

– Ты ещё не спишь? – спросила я шёпотом.

– Нет, – прошептала моя мать.

– А что сказала врач? – спросила я. В надежде, что бабушка снова выздоровеет. Чем быстрее это случится, тем быстрее она сможет вернуться к себе в Венгрию.

– Сердце у неё, похоже, здоровое. И тот обморок, вероятно, не имел к нему отношения. Но врач сказала, что у неё недостаточно красных кровяных телец.

– Поэтому она и болеет? – спросила я.

– Не знаю, – вздохнула моя мать. – Но ей выдали столько лекарств, что мы могли бы открыть у нас аптеку.

Моя мать обняла меня, и я примостила голову у неё на плече.

На следующее утро я проснулась оттого, что моя мать поцеловала меня на прощанье. От неё пахло зубной пастой и кофе. Ещё до того, как взошло солнце, она осторожно закрыла за собой дверь квартиры. А во сне я видела вампира, мне снилось, что он учил меня летать. Потом