Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Томас Хадсон взял его на руки и прижал головой к груди, двое других мальчиков отвернулись, Роджер тоже отвел глаза в сторону, и в эту минуту вошел Эдди с тремя стаканами, один он придерживал большим пальцем. Томас Хадсон мог поклясться, что он уже успел пропустить стаканчик внизу.

— Что с тобой, Дэви? — спросил Эдди.

— Ничего.

— Вот и хорошо. Мне по душе такие слова, олух ты царя небесного. Слезай с отцовых рук, кончай хныкать и дай отцу чуток выпить.

Дэвид встал рядом, вытянувшись во весь рост.

— А при отливе здесь можно ловить рыбу? — спросил он у Эдди.

— Лови сколько хочешь. Никто не потревожит, — ответил Эдди. — Здесь мурены водятся, но большая рыба при отливе не зайдет.

— Можно будет в отлив поохотиться, папа?

— Можно, если Эдди так говорит. Здесь теперь Эдди главный.

— Да ладно, Том, — сказал Эдди. Глаза его сияли счастьем, и смазанные меркурохромом губы тоже сияли, и воспаленные глаза. — Из той штуки любой бы разделался с этой проклятой акулой, а иначе ему и в руки нельзя брать оружие.

— Ты здорово ей вмазал, — сказал Томас Хадсон. — Просто замечательно. У меня даже слов нет.

— Не надо ничего говорить, — сказал Эдди. — Я до конца жизни не забуду, как эта гадина перевернулась брюхом кверху. Видели вы когда-нибудь такую мерзость?

Они сидели в ожидании ленча, и Томас Хадсон смотрел, как Джозеф подгребает к тому месту, где сгинула акула. Перегнувшись через борт, Джозеф смотрел в оптическую трубку.

— Что-нибудь видно? — крикнул ему Томас Хадсон.

— Слишком глубоко, мистер Том. Она ушла под риф. Лежит сейчас на дне.

— Вот бы оставить на память ее челюсти, — сказал Том-младший. — Разве не хотел бы ты, папа, отбелить их и повесить?

— Меня бы тогда кошмары мучили, — признался Эндрю. — Хорошо, что у нас их нет.

— Отличный был бы трофей! — сетовал Том-младший. — В школе бы обзавидовались!

— Но тогда они принадлежали бы Дэйву, — сказал Эндрю.

— Нет, они принадлежали бы Эдди, — возразил Том-младший. — И если бы я попросил, он отдал бы их мне.

— Он отдал бы их Дэйву, — сказал Эндрю.

— Думаю, не стоит тебе опять идти в воду, Дэйв, — сказал Томас Хадсон.

— Пройдет много времени после ленча, — ответил Дэвид. — Все равно нужно дождаться отлива.

— Я говорю о подводной охоте.

— Эдди сказал, что можно.

— Я слышал. Но все равно волнуюсь.

— Эдди точно знает.

— Тогда просто сделай мне подарок — не лезь в воду.

— Конечно, папа, если ты так хочешь. Только я очень люблю плавать под водой. Больше всего на свете. И если Эдди говорит…

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Подарки нельзя выпрашивать.

— Папа, ты меня не так понял. Если не хочешь, я не пойду. Но Эдди сказал…

— А мурены? Эдди говорил про мурен.

— Папа, но мурены здесь всегда. Ты сам учил меня не бояться мурен, рассказывал, как обращаться с ними, как их избегать, говорил, в каких они укрываются ямах.

— Это так. Но я отпустил тебя плавать туда, где была эта акула.

— Папа, мы все там были. Не возлагай на себя особой вины. Просто я далеко отплыл и упустил с остроги крупного желтохвоста, кровь попала в воду, и ее почуяла акула.

— Она примчалась как на парах, — сказал Томас Хадсон, пытаясь совладать с охватившими его эмоциями. — Я видел таких быстроходных и прежде. Одна жила у Сигнальной скалы и пулей мчалась на запах наживки. Мне стыдно, что я не прикончил эту акулу.

— Ты почти попал в нее, папа, — сказал Том-младший.

— Вот именно что «почти».

— Не я был ей нужен, папа, — сказал Дэвид. — Она примчалась за рыбой.

— Тебя бы она тоже в покое не оставила, — уточнил Эдди, накрывая на стол. — От тебя пахло этой рыбой и ее кровью, так что зря не обольщайся. Такая могла бы и лошадь разорвать. И вообще все, что угодно. Господи! Хватит об этом. Мне нужно еще выпить.

— Эдди, это правда, что во время отлива охотиться безопасно? — спросил Дэвид.

— Разумеется. Я ведь тебе говорил.

— Так ты, значит, настаиваешь на своем? — спросил Томас Хадсон Дэвида. Он пришел в себя и больше не смотрел на воду, понимая, что сын ведет себя так, как должен, и не важно, почему он так себя ведет, а ему самому нельзя быть эгоистом.

— Папа, я больше всего на свете это люблю, а сегодня самый подходящий день, мы ведь не знаем, когда налетит ветер…

— И Эдди говорит… — перебил его Томас Хадсон.

— Да, и Эдди говорит, — заулыбался Дэвид.

— Эдди говорит, глаза бы мои вас не видели. А ну садитесь все за стол, пока я не выбросил всю стряпню за борт. — Эдди стоял, держа на подносе миску с салатом, блюдо с поджаренной рыбой и картофельное пюре. — А где Джо?

— Поехал искать акулу.

— Ну и псих!

Когда Эдди пошел вниз, а Том-младший стал передавать тарелки с едой, Эндрю шепнул отцу:

— Папа, а что, Эдди пьяница?

Томас Хадсон раздавал холодный салат из маринованного картофеля, посыпанный перцем грубого помола. Это он научил Эдди готовить его так, как готовят в Париже у «Липпа», и этот салат стал одним из лучших блюд, которые Эдди подавал на катере.

— Ты видел, как он расправился с акулой?

— Конечно, видел.

— Пьяница бы так не смог.

Он положил салат на тарелку Эндрю и взял немного себе.

— Я потому спросил, что с того места, где я сидел, было видно, как он в камбузе за короткое время выпил восемь рюмок.

— Это его бутылка, — сказал Томас Хадсон и подложил Эндрю салату. Эндрю быстро все съедал. Он говорил, что научился этому в школе. — Старайся есть помедленнее, Энди. А Эдди всегда приносит на катер свою бутылку. Все хорошие повара понемногу пьют. А некоторые и помногу.

— Я видел, как он выпил восемь рюмок. Подождите! Он наливает девятую.

— Да хватит тебе, Эндрю, — сказал Дэвид.

— Перестаньте, — сказал Томас Хадсон обоим.

Тут вмешался Том-младший:

— Замечательный человек спасает жизнь твоему брату, потом пропускает рюмашку или даже несколько рюмашек, и ты обзываешь его пьяницей. Кто ты после этого?

— Я его не обзывал. Только спросил у папы, не пьяница ли он. Сам я ничего не имею против пьяниц. Просто хочу знать, кто пьяница, а кто нет.

— Когда заработаю первые деньги, сразу куплю Эдди бутылку того, что он любит, и сам с ним ее разопью, — с важным видом произнес Том-младший.

— Это еще что такое? — В люке показалась голова Эдди в съехавшей на затылок старой фетровой шляпе, отчего стала видна незагорелая часть его лица, в