Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

через день-другой сообразили, как соединить проводки в зажигании, и прокатили машину туда-сюда по двору, ухитрившись не въехать в ограждение. Младшие школьники, воодушевленные их примером, освоили борта кузова и обнаружили, что внутри, под хлипкой целлофановой упаковкой беззащитно свален джем-мармелад в тюбиках. На свете счастья нет: не все удалось съесть, далеко не все – выдавить из тюбиков на соучеников, большая часть осталась в упаковках, но что-то забрали с собой и даже раздали сочувствующим. Максим оказался как раз в числе сочувствующих, но, когда во дворе показалась завуч школы, друзья и одноклассники рассосались в придворовом пространстве за кустами и деревьями, а он остался с тюбиками мармелада в обеих руках.

Завуч не оставила эксцесс без последствий. На собрании – Максим сейчас не помнил, то ли пионерском, то ли комсомольском – та и другая фракции приказали долго жить прямо-таки на следующий год, – завуч назвала Максима и прочих сочувствующих вырожденцами. Потому что пионеры-комсомольцы не воруют.

Ему было смешно и немного страшно – а если возникнут проблемы при поступлении в Университет из-за этого дурацкого инцидента? Классная руководительница нервничала, одноклассники на собрании откровенно смеялись, некоторых, отчаянно громких, завуч попросила выйти. Багряная плюшевая скатерть с золотой бахромой на столе, взгроможденном на сцену актового зала, гневно поблескивала под лампами дневного света. Максима еще не Петровича сотоварищи осудили, но из рядов – комсомола? пионерии? – не исключили, лишь поставили на вид.

Смешно по-настоящему стало через пару дней, когда уволили завуча. Детям не объясняли причину, но разве можно утаить что-нибудь в школе? Где учатся дети некоторых учителей. Где уборщицы всегда на стороне детей и готовы поделиться новостями. Где буфетчица, серчая из-за «неправильных» поставок, рассказывает о руководстве школы больше, чем хотела бы на трезвую голову. Завучиху уволили за злоупотребления: приписывала рабочие часы. Она честно приписывала часы не только себе, но подругам тоже. Подруг и директора школы не тронули.

Максим задумался о критерии истины. Припомнил, что родители одноклассника, зачинателя «разграбления» машины с мармеладом, работали начальниками чего-то там большого, и понял, что истина (и ситуация) не относительна. Истина уныло однозначна. Но это не удручало, напротив, успокаивало. Максим еще не Петрович приготовился жить на светлой стороне, он наивно полагал, что для этого достаточно его решения. Удивительно, но довольно долго это ему удавалось, пусть счастья и не приносило.

Счастье пришло с ложью: с Лизой. Он сочинил новую максиму, уверил себя, что по возвращении в Петербург все «баловство» кончится. Но лишь по возвращении понял, насколько они с женой Асей чужие. Дело не в Лизе, он, пожалуй, даже не влюбился – Лиза лишь мечта, несбывшееся, бегущая по волнам. Но связь с Лизой обозначила, что с женой дела – швах. Однако же Максим, плевать на критерии истины, никогда не оставит жену и детей. Любовь – это по определению в семье, а уж если дети – только и исключительно в семье. Не получается? Истина однозначна? Не получается… Терпи! Максим Петрович умеет терпеть, и это должно оправдаться, пускай не рано, а позже, когда дети вырастут. Любовь в любом случае кончается быстрее, чем семья, чем терпение. Быстрее, чем надежда на любовь. А скука пройдет. Экклезиаста все помнят: все пройдет, Лиза! Лиза!

Максим также помнил, что личное счастье – это летучий бегучий векторный знак. У него дважды случалось счастье: в школе, когда мармелад воровали, и казалось, что это – свобода. И на юге, не так давно, у моря под довольно-таки унылым поселком: волны, луна на волнах и умноженная волнами, перламутровая кожа Лизы, грань «нельзя», перечеркнутая лунной лодочкой.

Жена ладно, но дети – безусловное, не вполне личное алогичное счастье, эти крики-приветы под окнами роддома, легкий, опасно-хрупкий конвертик из голубого одеяла на руках… Счастье, несомненно. Одна беда – это ожидаемое счастье. А то, нечаянное, личное, векторное, оно особенное. Незаслуженное и сладкое. Блаженство дарованное. Даром блаженство.

Не надо его! Это не для Максима. Петровича.

3

К исходу третьего года после начала посвящения в стане полиглотов наступила осень. У каждого, кроме Ирины и, пожалуй, Сергея, внешняя жизнь неслась подобно высокоскоростной магистрали, забитая большегрузными делами, стремительными событиями, краткими передышками у редких теперь, но обязательных встреч-светофоров. Не сговариваясь, они хранили в тайне не только саму историю обретения сакральных вещей, но и свои выдающиеся способности. Впрочем, так же поступали и другие обращенные по непонятной тем самим, новым полуполиглотам, причине.

Ирина все чаще хандрила, иногда принималась уговаривать друзей отвезти их странные находки обратно в Куултык-Чик и выбросить в море напротив Башлангыча. Время от времени Сергей поддерживал ее, но предлагал лишь изъять Стержень из обращения, не увеличивать число прямых посвященных.

– Они идут на это добровольно! – терпеливо объясняла Лиза.

– Как же добровольно, если толком не представляют, что это такое. Мы и сами не представляем до сих пор! – Сергей горячился, что было ему не свойственно.

Рыжий особого вреда в посвящениях не видел; но, может, Ирина (точнее, ее депрессия) так на него действовала, что он соглашался с тем, что посвящения следует сократить. Хотя бы сократить.

– Если за три года ничего в мире не изменилось, никакой это не особый путь к общему счастью, не путь к разговору с Богом, – уверял Рыжий. – За такой срок любая мало-мальски заразная болезнь в большом городе превратилась бы в пандемию, перекинулась дальше, перешагнула границы. Народ сейчас не сидит на одном месте, осваивает новые страны, пространства. Да любая болезнь или вирус за полгода бы весь мир обошли, все континенты.

– Ну, ты сравнил! – сказал Максим, который Петрович, а Лиза рассердилась:

– Что значит «болезнь»? Это не болезнь! – Но рассердилась не сильно, видно, что в воспитательных целях.

Максим тоже сбавил обороты, считал, их ошибка в том, что распыляются. Посвящать следует не всех подряд, не тех, кто подвернется, а людей весомых, важных для города, для общества, для страны в целом. Еще Максима Петровича волновало, как скажется посвящение на детях полиглотов; пока его сыновья особых способностей, в том числе к языкам, не проявляли, но гены! «Гены пальцем не раздавишь», – неловко выдавал он заезженную шутку.

– У меня нет генов. – Лиза взяла себя в руки и не удержалась, чтобы не пошутить над Максимом.

– А ты проверялась? – заботливо поинтересовался Рыжий из-за чашки с ароматным мате.

Лиза хихикнула. Лишь ее вера, ее и Гарика, зеленела и цвела по-прежнему пышно и ярко, как тем первым южным странным сентябрем. Посвящать – по вере Лизы и Гарика – следовало всех подходящих, даже случайных, людей, чем