Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

барышня Гарика безболезненно, в смысле без лихорадки и температуры, прошла истинную инициацию. Ирина предприняла было расследование об истинно посвященных посетительницах Лизиных салонов, прошедших инициацию Стержнем, но Лиза рассердилась. Это личное дело тех женщин, нечего соваться.

За все это время Скрижаль, хранившуюся в сейфе в одном из Лизиных офисов, украли всего один раз, вместе с выручкой. Это случилось в феврале, и грозу, накрывшую ночью Петербург, зачислили в аномальные явления, показав по всем телеканалам и в новостных сайтах. Скрижаль по неизвестной причине подкинули к дверям офиса уже на следующее утро. Представительный корпулентный охранник долго сокрушался, что не разглядел воришку из-за грозы, о том, чтобы догнать стервеца, речь не шла. Хотя стихия успокоилась, едва шелковистую плитку из камня, похожего на обсидиан, внесли за порог офиса. Выручку все же не вернули, чему Лиза удивилась, полагала, что сакральные предметы – защита сами по себе. Что случилось с вором или ворами – неизвестно. Лиза просмотрела сводку происшествий по Петербургу, но пострадавших – от грозы или по иной причине – оказалось так много за истекшие сутки, что понять, были ли среди них отчаянные и незадачливые похитители, невозможно.

А копия «чертова пальца» – Стержень – так и покоилась в карманчике у массажного стола, на Стержень грабители не посягали.

«Лиза-Лиза-Лизавета, – написал эсэмэску Максим, который Петрович. – Странный случай с этим усмирением стихии грозы! Или у тебя гармония с пространством? Не только с грозой? Не только в Питере? С миром в целом?»

2

Лиза на собственном опыте знала, что такое гармония с миром – пусть недолгая.

Ей было двенадцать, когда родители поехали в отпуск с ней вместе к родственникам, в деревню на Волге. Отпуск оказался ужасен: мать ругалась со своей сестрой, хозяйкой скудного домика, теткой, похожей на мать как две капли воды, отец вовсе не разговаривал ни с кем. Напряжение возникало внутри домика, на веранде со стеклами в форме ромбиков, но не цветными, нарядными, как было принято в 60-х годах. Напряжение искрило на жалком участке с огородом позади построек. Напряжение возникало буквально сразу, как они просыпались и выползали из каморки, где спали все вместе, втроем, на сенном матрасе. Лизу отсылали собирать зеленых добродушных гусениц с кустов красной смородины, этого занятия ей хватало до обеда. Ленивых гусениц она собирала в баночку, подозревала, что дальнейшая их судьба не будет счастливой, но не жалела. Один скандал запомнился особенно: мать срезала белесый толстенький кабачок пожарить к обеду, тетка принялась кричать, что кабачок не созрел. Мать надсаживалась в ответ, что жадность у тетки беспредельна. Обед, по понятным причинам разгоревшегося скандала, запаздывал. Начался дождь. Сперва мелкий сеянец, после сильнее. Еще позже – ливень как из ведра.

Пока дождь шел деликатным намеком, мелкий, пусть и частый, Лиза надела теткин болоньевый плащик с капюшоном и чьи-то сапоги, нашла их в сенях, большие, не по ее размеру, пахнущие плесенью, но не отвратительно, а по-старинному достоверно и загадочно. Она вышла из дома и направилась к Волге. Утрамбованную дорогу из желтенькой глины с обеих сторон сторожили высокие, выше человеческого роста, отвалы, поросшие белым донником и иван-чаем. Лиза шла по дороге, большие сапоги увязали в глине, с отвалов пахло медом, смолой и горечью. Волга виднелась впереди: вспухшая от дождя, серая, сердито бормочущая. Вроде бы близко, но Лиза все шла и шла, а до реки никак не могла дойти. Ласточки-береговушки, самые отважные, чертили небо стремительными зигзагами, несмотря на дождь, чуть ли не перед глазами, Лиза видела их белое беззащитное брюшко, светлую изнанку крыльев.

Отвалы по бокам дороги сгладились незаметно для зрения, Лиза ступила на песчаный берег с редкими пучками высокой жесткой травы. Дождь усилился, заливал лицо под капюшоном, руки и запястья, высовывавшиеся из подвернутых рукавов, что были длинны ей, попадал даже в голенища сапог: она хлюпала, словно шла по болоту. И тут, на песчаном берегу, Лиза увидела большой, отлично сохранившийся «чертов палец». Он был идеальной формы, светло-коричневый, чуть не светился и лежал прямо на ее пути. Она знала, что это привет из далекого прошлого, это окаменевший моллюск. Но предпочитала верить легенде, что черт, сердясь, ломает и разбрасывает свои пальцы по берегу, а если кто найдет – поймает удачу.

Лиза наклонилась поднять «чертов палец», и в ту же секунду дождь стал стеной.

«Это знак», – успела подумать Лиза, и странное чувство смыло ее школьную, привычно реалистическую логику бурными потоками разверзшихся небесных хлябей. Лиза как-то сразу поняла, что дождь – для нее, что вздувшаяся, беременная ливнем Волга – для нее, изящных очертаний «чертов палец» – особенно для нее. Она не смотрела на небо – ливень не позволял, но точно знала, что там, наверху – знак для нее. Выглянуло солнце, в лучах упрямого света густые сплошные струи омывали берег – и Лиза видела, как на берегу, глубоко под песком лежат сотни «чертовых пальцев». Струи ливня пригибали пучки травы – Лиза различала белые ее узловатые корни под землей. Дождь проливался на летящих птиц ласточек – и просвечивал отверстия гнезд и норки в крутом песчаном берегу, с малыми птенцами, сгрудившимися у самого выхода, разевающими полупрозрачные клювы, поросшие у основания мягкой желтой щетинкой, птенцы толкались, норовя ухватить родительское приношение вперед прочих, косили круглым наивным глазом на Лизу: а! ты тоже здесь! ты нам конкурент? Лиза была здесь и ощущала себя внутри берега, ласточкиных гнезд, даже внутри поднявшейся от дождя реки с ее рыбами: лещами, плотвичками, уклейками – и блестящей атласной ряской на поверхности, с крупным желтым песком на дне, она была во всем вокруг и внутри, вместе с дождем – везде.

Много позже Лиза объясняла себе, что такие откровения случались у мистиков в Средние века, не говоря об античных. И даже сейчас случаются, и некоторые верят. Но те откровения вели к новым философиям и учениям, мистики обретали последователей, гонителей, инквизиторов, в конце концов. Ее же единение с пространством не привело ни к чему. Или она ошибается?

Максим, который после вырос в Максима Петровича, с детства согласился, что практика – критерий истины. А иначе какой бы из него российский философ? Откровением послужил случай: на школьном дворе оставили бортовую машину ГАЗ-51. Вероятно, ее угнали, спрятали здесь, но воспользоваться добычей воры почему-то не смогли. Охранники же в те заповедные времена не только у школы, даже у Сбербанка – сберкассы не гнездились. Машина могла стоять вечно, фактически до конца перестройки.

Двое старшеклассников