Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

прижатыми к груди. Человечки были в темных очках и беретах. Два таких человечка стояли в самом центре Колумбии, на выезде из Боготы, а еще один, среднего размера – рядом с Кукутой, на границе с Венесуэлой. Большие человечки с винтовками обитали в Амазонских джунглях и вдоль побережья Тихого океана.

Я провела пальцем по безопасному маршруту из Боготы в Кукуту и прочла вслух названия городов, лежавших на пути: Чиа, Тунха, Пайпа, Малага, Памплона. Маршрут пролегал по восточному шоссе. От него расползались узкие проселочные дороги, закрашенные пунктиром, пунктир означал опасность. Под картой была легенда и предупреждение: «Никогда не сворачивайте на незнакомую дорогу. Вы можете попасть в засаду. Берегите своих родных».

Кассандра грызла ногти. Она сказала, что, если партизаны попытаются ее похитить, она их перехитрит. Ведь она учится лучше всех в классе. Сестра, поерзав на сиденье, важно покачала головой; черные волосы разметались по шоколадным плечам.

– Наш учитель истории говорит, что большинство партизан и четырех классов не окончили, а я уже в пятом. – Ее белые кроссовки поскрипывали на виниловой обивке, а мышцы бедер подергивались.

Я в ужасе вытаращилась в окно. Я-то была в третьем классе.

Должно быть, папа заметил мой испуг и сказал, что, если я хочу помочь, могу высматривать блокпосты, выставленные партизанами. Я кивнула и подумала, что, если замечу блокпост раньше, чем партизаны заметят нас, мы, наверное, успеем убежать. Всматривалась в несущуюся на нас извилистую дорогу и выгибала шею на поворотах, стараясь увидеть, не притаился ли кто за пальмами или большими камнями.

– Даже если что-то случится, – успокоил нас папа, – ваш отец справится с партизанами. Я же рассказывал, как убил удава голыми руками? Как вам такое, девочки? Вы уже не помните, вы были маленькие.

Мы возразили, что помним, но папа все равно рассказал еще раз.

Мы с мамой и Кассандрой шли на пять шагов позади папы, и тут он увидел змею, скользнувшую в кусты. Схватил ее за хвост, вытащил и с размаху ударил удава о дерево.

Правда, мама говорила, что папа первый увидел змею, это так, но убил ее гид. Застрелил из ружья. А папа потом отрубил мачете голову удава, но удав был уже мертвый. На всякий случай, пояснил папа.

Но ни мама, ни папа не рассказывали, как папа повесил мертвую змею на ветку и заставил нас с Кассандрой подойти и потрогать ее. Из всей истории это было единственное, что я запомнила: кожа удава была ребристая и жесткая, с узором из светло-коричневых кружков и темно-коричневых ромбов, и теплая, как пакет с мягким тестом; стоило ее ущипнуть, и она тут же принимала прежнюю форму.

Вечером папа поставил Диомедеса Диаса; гонял без конца одну и ту же кассету. Диомедес Диас пел под аккомпанемент аккордеона, пианино и барабанов, а хор ему подпевал. «Мой первый седой волос», «Душа аккордеона», «Дамский угодник», «Корова и бык», «Ты – королева» и «Виновата сама». Диас нравился только папе. Папа говорил, что ему нужна мужская компания хотя бы на кассете, иначе как справиться с такой змеюкой, как мама.

А я все высматривала блокпосты, но ни на ровных улицах городков, которые мы проезжали, ни в горах, затянутых туманом, ни на отвесных утесах, с которых стекали реки, ни в мокрой траве, растущей из туманного болота, ни на равнинах, где гулял сухой ветер и желтели сорняки, до самого бабушкиного дома в Кукуте, а точнее в Эль-Саладо – «соленом месте», – нам не встретился ни один.

11

Эль-Саладо

Бабулин дом напоминал портал между двумя мирами: за домом, он был тут самым последним, высились лесистые холмы, а к нему зигзагом вела немощеная дорога, вдоль которой стояли домишки из самана и убогие автомастерские. Жители Эль-Саладо сидели на пластиковых стульях и таращились вслед нашему автомобилю, не ржавому, до блеска вымытому дождем и высохшему на солнце, с городскими номерами.

Когда мы остановились у дома бабули, мужчины, игравшие в шахматы на углу, замерли. Мы вышли из машины, и они встали. Папа помахал, и те в ответ заиграли мышцами.

Я обливалась пóтом и одурела от жары. На пороге дома сбросила туфли. Мама наклонилась снять свои сандалии на маленьком каблучке и сказала:

– Гляди-ка, в инвасьоне стало совсем прилично. Не успеешь оглянуться, и тут настроят кондоминиумов!

Кассандра вскинула брови: видимо, хотела резко ответить, но передумала. Тоже, наверное, разжарилась и устала. А папа сверлил взглядом шахматистов.

Инвасьон выглядел так же, как в прошлом году, когда мы приезжали, но маме, видимо, казалось, что он изменился, потому что она помнила Эль-Саладо еще в те времена, когда тут были одни трущобы. Эль-Саладо назвали «соленым местом» не случайно: рядом находились соляные шахты. С ходу понять было нельзя, но папа говорил, что некоторые улицы тут проседают из-за подземных тоннелей.

Мамины предки были первыми, кто поселился в Эль-Саладо. Их заставили покинуть родную ферму к северу от этих мест, так как там окопались отряды самообороны. Бабуля ненавидела отряды самообороны. Те просто так сжигали хорошую пахотную землю. Она видела, как самооборонщики закапывали трупы под цементной дорогой, чтобы их никогда не нашли.

Мама рассказывала, как бабуля плакала, когда грузила вещи на мулов; они пешком пошли на юг и наконец нашли незанятую землю. Там бабушка с дедушкой сделали то, что умели: расчистили участок земли, посадили семена, построили тростниковую хижину. Завели цыплят и начали охотиться на дичь. У них не было ни почты, ни электричества, ни воды, но мама говорила, что ей все это казалось приключением, как будто они были единственными людьми на всем белом свете. Потом пришли другие люди. Некоторые из них были преступниками, но в основном переселенцами, потерявшими свои дома.

Для меня Эль-Саладо обладал особой красотой. Облупившаяся краска, саманные дома, огороды. Гулять мне не разрешали, но мне и не хотелось. Рядом с бабулиным домом стоял бордель, у дороги вечно толпились ухмыляющиеся мужики, и мама сказала, что меня могут принять за проститутку. Один мужик однажды попытался заманить Кассандру в кусты, сказал, мол, там лежит птенчик. Но Кассандра была не дурой, стала звать папу, а мужик сбежал.

На борделе висела нарисованная вывеска. «Обеды и ужины» – гласила надпись выцветшим курсивом, но дверей не было, только автоматическая дверь гаража. Мы с Кассандрой видели, как из гаража выезжали армейские джипы защитного цвета и в них садились блондинки с длинными волосами и в туфлях на высоких каблуках. «Проститутки», – шептала Кассандра. Однажды мы приезжали в канун Нового