Хелла - Алена Махонинова

Знают ли Абрам и Хелла, что Антон с 27 августа находится в тюрьме? И тоже ожидает суда? Который, как и над Хеллой, состоится 29 декабря. Обоих осудят, однако разъедутся они в разные стороны. Антон на суде будет объявлен нежелательным иностранцем и выслан назад в Германию. Но этого Абрам с Хеллой уже не узнают. Однако они наверняка знают о других знакомых, находящихся под арестом. Абрам называет даты ареста некоторых перечисленных гостей, бывавших у них в доме, в ответ на требование следователя этих людей охарактеризовать и добавляет обязательное «троцкист» или более сочные выражения, как «морально разложившийся индивидуум», «соглашатель» или «подозрительная личность», указывая при этом, что Леонтьев был арестован в 1935-м, Сахно – примерно в 1936-м, 1937-м, Кёниг – в 1937-м. Об одном из этих троих, последнем, в конце концов знаю и я.

На этом перечень гостей не заканчивается, следователя также интересуют мимолетные заграничные гости. В их доме бывали австрийцы, поляки, румыны, и снова прозвучит имя тогдашнего чехословацкого депутата-коммуниста, в протоколе по-приятельски названного «Вашек» – Вашек Копецкий, того, кто шепнул Вайлю: «И у тебя, Иржи…»

Но и этого недостаточно. Следователь хочет знать, с какими еще врагами народа муж Хеллы встречался в Москве. Абрам называет новые фамилии без имен и новые имена без фамилий, между ними и некто Шмоткин из Министерства тяжелой промышленности, он-то и помог ему найти работу в Москве. Здесь, после длинного списка, можно наконец поставить точку. И тем самым закончить допрос в части троцкистской деятельности, признанной и выбитой из человека вместе с зубами. На очереди вторая часть обвинения – шпионаж. Вопросы те же, на которые отвечала Хелла: о поездке в Советский Союз. В первый раз Абрам тоже ехал окольным путем по маршруту Чехословакия – Германия (Берлин) – Польский коридор – Латвия – Бигосово – Москва. И Абрама следователь тоже спрашивает, почему тот предпочел не ездить через Польшу? Может, опасался нового ареста? Или же были иные сложности? Разве потом, в 1935 году, когда из поездки в Чехословакию он возвращался через Варшаву, у него уже не было опасений? Абрам ответит, что да, опасения были, но, к счастью, в Польше все прошло гладко.

Ездили они вместе с Хеллой? Было ли это тогда, когда она ездила из Москвы домой и обратно? Нет, это уже не следователь, это спрашиваю я. Не знаю. Хелла не говорит, в каком это было году. Абрам не упоминает Хеллу. И никого, с кем встречался во время этой поездки. Вернее, не упоминает сначала.

Ответ: В Польше я ни с кем не встречался, ехал прямо в Чехословакию.

Вопрос: Вы говорите неправду, ответьте по существу вопроса, с кем встречались в Польше?

Ответ: Да, я обратным рейсом остановился в городе Бельск у дяди Шницера Самуэля и вызвал к нему мамашу и родную сестру. Пробыл с ними три дня.

В 1939 году Самуэль Шницер все еще жил в Бельске. Его имя, адрес и четырехзначный номер телефона я нахожу в местном телефонном справочнике за тот год. А в базе данных жертв и героев Холокоста на сайте мемориала Яд ва-Шем – его имя, дату и место рождения, место смерти, однако без даты. Там же я найду имена и других участников той трехдневной встречи, которую Абрам решился организовать на обратном пути из Чехословакии в Советский Союз. Парадокс в том, что на сайте среди этих имен его собственное тоже значится. 1 июля 1956 года его брат Исаак (Ицхак) объявил своего пропавшего брата, инженера, женатого, до войны проживающего в Москве, жертвой Холокоста; в анкете Абрама из протокола допроса от 26 ноября 1937 года Исаак фигурирует среди живущих членов семьи под немецким именем Исидор. Он-то и включил Абрама в свои свидетельские показания, указав все детали, год рождения и данное ему немецкое имя Адольф, которое в Советском Союзе Абрам использовал в качестве отчества – Абрам Адольфович Фришер. В то время как его отца звали Шломо, он, по-видимому, был из «мира теней, забитого мира согбенных людей с длинными пейсами», как пишет Иржи Вайль, к моменту ареста Абрама отец, похоже, уже умер.

В тот же день 1 июля Исаак объявил жертвами Холокоста и других членов семьи: мать Ривку (Регину) Фришер, урожденную Шницер, сестру Эрну Бронер вместе с мужем Пинхасом и двумя дочерьми. Они все погибли в Освенциме, именно там, где семья Фришер жила задолго до всех тех событий. Ведь и Хелла после войны тоже вспоминала, что Освенцим для нее – незаживающая рана, она знала это место в те времена, когда оно еще не стало символом XX века. Но о смерти родственников мужа достоверных сведений у нее не было. В мемуарах она пишет о них с неуверенностью: «Освенцим! Родной город твоего мужа. Там живет его семья… Нет, не живет больше… А он, он живет?»

Из всей семьи Фришер после войны остались в живых только брат Абрама и, вероятно, еще сестра. Звали ее Цилка, она была замужем, в год ареста Абрама ей было 49 лет, жила она тогда в Польше. Это данные анкеты из протокола допроса Абрама от 26 ноября 1937 года. Сам протокол, датированный тем днем, в деле отсутствует. И не потому, что допроса не было. Нет. Из протокола закрытого заседания суда Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 ноября 1937 года я знаю, что от своих прежних, явно силой выбитых показаний Абрам отказался. А также от части показаний, которые все еще читает изумленная Хелла. Однако чтение подходит к концу.

Вопрос: С кем из представителей польской разведки вы имели встречу во время поездки за границу и обратно в 1935 году?

Ответ: Ни с кем.

Вопрос: Следствие еще раз требует дать правдивые показания о вашей шпионской работе.

Ответ: Еще раз повторяю, что я никакую шпионскую работу не проводил и виновным себя в этом не признаю. Я только признаю себя виновным в контрреволюционной троцкистской деятельности, о чем я и дал показания.

Этим половинчатым признанием показания Абрама заканчиваются. Остается поставить подпись, подтверждающую, что это его собственные слова и все записанное он хорошо понимает. И конечно же, подпись следователя.

Нет, Хелла с этим согласиться не может. Ведь все было не так! Но она даже не успевает возразить, как следователь настоятельно напоминает, что