Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

в сенцах отскочил крючок. Старуха замерла в догадке: кто бы это мог войти в затворённую квартиру? Либо только подумала, что надо закрыть, а на самом деле оставила дверь полой?..

– Колымеев, ты? – поворотилась старуха, но голос ушёл, как в пропасть. – Либо ты, Саня? Или уж Фёдор?!

Пришедший проскрипел половицами…

4

С первого плёса взяли прилично. Рыбу вместе с собранной на деревянную рогулю мокрой сетью запихали в куль, который взвалил на плечо Чебун; Палыч нёс палку и другие мешки.

…На одном из плёсов Чебун заорал:

– Сеть лопнула! Мать-то твою так!

Сеть была старая, просчитался Чебун, когда вымётывал её на заплот, и капроновые нитки пересохли на солнце, а теперь лопнули под рыбьим напором, и сеть держалась на верхней тетиве. Запасливый старик извлёк из кармана кусок верёвки и, встав коленями на сухую землю, стал связывать тетиву, продевая верёвку в ячейки.

– А хорошо поймали! – Палыч довольно похлопал шевелящийся капроновый мешок.

– Давай сглазий ещё! Оттого и сеть, наверно, лопнула, что радовался всю дорогу: пошла! пошла!

– Да не… Чё ты? Я ж знаю, что не надо радоваться!

Починив снасть, брели к последнему плёсу. Радостной живой тяжелью налитый мешок гнул спину Чебуна, который неискренне ойкал. Палыч тоже был рад, хотя ноги с отвычки выли голодными волками. Небо хмурилось над степью, не суля хорошей погоды, но и не разрешаясь дождём. К полдню прохрипел по ржавым ковылям ветер, погнал по воде стружку, но и он иссяк.

Идти было славно, и даже грузная от влаги сеть, перекочевавшая на спину Колымеева, несильно томила, как не отягощали подковырки Чебуна.

– Володька!

– А?

– Кисет на камне забыл. Как теперь без курятины будешь?! Бежи, я подожду…

Палыч шарил по карманам.

– Здесь он!

– А чей на камне тогда лежал? – пряча ухмылку, деланно недоумевал Чебун. – Такой вышитый золотом? Я думал – твой, старуха вышила!

Обыгивала степь, в потаённые ложбинки, в сусличьи норы укатывалась вода, мягко и зелено курчавилась на солнце трава. Брести стало легче, Палыч скатал дождевик в комок и определил в мешок с сетью, залепленной чешуёй.

Над привольно раскинутым плёсом, роняя на воду тряпичную рухлядь, взметнулись в небо чёрные птицы. С палкой в руках обходя плёс, Колымеев нашёл его. Он лежал у воды, опрокинув лицо в зелёную жижу, словно вязкой землёй хотел заткнуть в смертном ужасе отпахнутый маленький рот; крупный песок набился в облепленные водорослями волосы, в чёрный рот, в фиолетовые раковины ушей, и вороньё уже выщипало синее мясо на спине…

Чебун как ни в чём не бывало распутывал сеть, когда вдруг услышал:

– Э-э-э-э!

Вздрогнув, Чебун замер с неразмотанными метрами сети в руках.

– Чё ты? Орёшь-то?! – Бросив сеть, он резво потрусил к Палычу, предполагая богатый улов. – Ну, чего ты тут? На гвоздь, что ли, наступил? А?!

Палыч кивнул под ноги.

– Глянь, Серьга! Вот…

– Чё ты как дурак-то?! – закричал Чебун и замахал руками, как раньше Палыч. Отбежав в сторону, Чебун долго отплёвывался.

– Не мог предупредить?! Или ты не знаешь, что нельзя на них смотреть?! Чур! Чур! Пойду скажу ему… А ты не уходи! Только не смотри на него, ну его к чёрту! Сядь вот сюда и сиди. Я скоро… Не уходи, сиди тут… Мы скоро придём… Да не смотри, говорю!

Чебун пятился, пока не сообразил, что опасности нет, и только тогда развернулся и быстро ушёл вверх по реке…

Солнце покатилось за гору, иссиня-жёлтые капли дождя замелькали в потухающем свету. Прибежали Чебун с бурятом, который тут же уронил шапку и кинулся оттаскивать сына от воды. Протащив мёртвого по земле, он рывком встал и уже твёрдо, понимающе посмотрел на утопленника.

Чебун одёрнул его за рукав:

– Он же мёртв!

Место, где лежал мальчишка, темнело в зелени степи. Это выкипела на солнце человеческая соль, и кислота прожгла приютившую человека землю…

На одной ноге вертанулся Чебун – на тракт, за попутной машиной, а бурят сел возле сына и уткнулся лицом в колени.

Поспела бортовуха, и они на растянутом дождевике загрузили тело в кузов, покидали туда же мешки, сами умостились рядом, держась за дощатые бортики. Чебун напросился в кабину. И машина с траурной ношей медленно и важно поползла в посёлок, покачиваясь на кочках и зарываясь капотом в реку на студёных бродах.

5

Спустя несколько дней Колымеевы обедали в кухне.

– Вот тебя не было тот раз – сколь я дум переворошила, Колымеев! – обсасывая рыбье сваренное мясо, рассказывала старуха. – Ты как выписался из больницы – пятая неделя идёт, я и привыкла уже, что ты всегда рядом… А тут увидела твою кровать заправленной – будто чё-то опрокинулось у меня внутри. Честно слово! И чего бы, казалось, дуре переживать?! Подправили человека за наши гроши, лицо такое здоровое стало, румянец опять же… И знаешь что, Колымеев? Вздохнула так, а из сенцев какая-то подлюка – не я, а другая старуха – и отвечает мне: «Одыбать-то он одыбал, да для чего одыбал? Клубок-то, говорит, уж завертелся…» Во как! Спрашиваю: «Кто это там вякает?!» Молчит! Я схватила кипятильник, выскочила в сенцы – ни-ко-го-о! Или уже ушла, дак двери закрыты с этой стороны… И то-то мне страшно стало, Колымеев! Да если бы говорила ишо – бог с ней, какие ни есть худые вести! – мне бы всё спокойней, а то кинула словцо, как собаке кость, – и вон. А что имела в виду, какой такой клубок – поди-ка теперь узнай-ка! Я всю бошку себе ископала, гадая об этом, даже к реке ходила, звала тебя. Избегалась хуже шалашовки, а тебя всё нету: и где мой Колымеев?!

Тягучая капля пота катилась к виску старика.

– Не верь ты! – психовал Колымеев. – Задумалась – вот и показалось, что кто-то откинул крючок. У нас в палате был такой Иван Золотов – барабашек гонял по ночам…

– Нет, Колымеев, не погрезилось мне! – сложив масленые руки на груди, божилась Августина Павловна. – Я вот даже прикинула… Помнишь, я уголь таскала, а меня кто-то толкнул в спину?

– Ну?

– Так я вот сперва решила, что это Алдар, а сегодня смикитила: нет, не он!

– Дак это и так ясно было, Гутя! Зачем бы он тебя, в самом деле, толкнул?

– Он и не толкал, хотя тыщу раз мог!

– А кто же тогда?

– Она и пихнула, старушенция эта!

– Выпей, там в трюмо такие капельки есть…

И вдруг старик обнаружил белые макаронинки.

– Сковороду-то надо было мало-мало ополоснуть, Гутя!

Беря из сковородки жирную сорогу, затесавшуюся в карасёвый ряд, старуха перестала жевать.

– Здрасьте! – сплюнула