Яблоки и змеи - Мария Ныркова

Рука все крепче сжимает кожу тремя пальцами. Я поднимаю голову. Передо мной вырастает юноша – я не видела его прежде. Лицо его нечетко, он наскоро вылит из гипса. Галстук теснит крепкую шею. Он сложно дышит, сбиваясь – не умеет дышать. Без стеснения, любопытный, шевелит пальцами, запутываясь в ткани моей футболки. Видят ли его бесцветные глаза мое лицо? Так мы стоим среди яблонь, и я силюсь его полюбить. Вторая рука тянется к моему лицу. На ней отбито три пальца. Он царапает сколами мою щеку. Порывисто жмется, высокий, холодными-холодными губами, над которыми пробиваются молодые усики из мха, мне ко лбу, к глазам, к волосам, не разбирая, куда падает. Я знаю, что он хватается за жизнь. Со мной такое тоже было. Я ловлю его губы и целую их в ответ. Пусть забирает все, что у меня есть. Я надеюсь окаменеть и замереть здесь, пойти трещинами и раскрошиться. Но его образ тонет в поцелуе, камень, наполнившись воздухом и чувством, растворяется и уходит туда, где его никогда не было. А я, обезвоженная поцелуем, расту в белом цвете под яблоней. На животе остается лишь небольшое пятнышко следа.

За античным городом по склону – хаос деревьев, а еще ниже – три озера. Если подняться в город и обойти эту низину по диаметру, озер не увидишь, они всегда сокрыты зеленью. На самом деле эти воды – лишь остатки реки, которую давным-давно закатали в трубы. В них водятся лягушки, крысы и утки. Может быть, есть и еще кто-то, но их не видно. Над одним из озер склоняются тяжелые деревья. Берег размывает, и они ползут в воду, но корни все еще крепко держатся за землю.

Я залезаю на дерево, и листва скрывает меня, шевелится густо. Оттуда мне видно многое, ибо много есть и ужаса в саду. Некоторые прячутся в нем и прячут самое дорогое, пальцы себе в кровь стирают и жгут о сухую закостенелую землю, ищут. Иные проваливаются в незакрытые люки и оказываются там забыты, словно бы они упали в глухую яму, нигде не находящуюся, ничему не препятствующую, существующую только для входа. Они входят, и жизнь их прерывается. Но другим от того не плохо, а иногда и сытно по зиме. Крысы, живущие в трубах, соединяющих пруды, могут и входить в канализацию, и выходить из нее – наетые, одурманенные, живые. В прудах ловят рыбу, купаются, топятся и топят друзей. Этот сад – наш общий дом. Люди приходят сюда, чтобы скрыть себя самих от мира, осуждающего грехи.

Первый раз я забралась на это дерево, когда озеро сдерживалось некрепким уже льдом. Был со мной хвойный юноша, была со мной весна. Он приблизил свое лицо к моему и начал целовать, и мы оцарапали руки, держась за кору, чтобы не упасть. Кружилась у нас голова, как у воды, когда ее качнет ветер.

Сейчас в этой темной воде прямо подо мной проплывает утка с выводком светлощеких утят. Они чересчур стараются, загребая ластами воздух и часто ныряя. Изучают подводный мир. Мама-утка не оборачивается, словно дети привязаны к ней невидимым поводком, уверенно лавирует среди веток и кусков арматуры, драконами восходящих со дна. Вдруг один из малышей цепляется лапкой за железяку. Мягкое неуверенное тельце то бьет крылышками по воде, то подныривает, силясь освободиться. Я присматриваюсь и замечаю, что лапка попала в петельку острой проволоки, и чем больше утенок двигается, тем ему больнее и теснее. Он попискивает. Мама-утка уплыла уже далеко. Остальные малыши, увлеченные миром, тоже не заметили потери или не поняли, что что-то не так.

По статистике, из десяти утят выживет всего двое, остальные погибают. Естественный отбор здесь очень важен, ведь если выживут все десять, то через год их станет слишком много. Миллионы уток, теснящихся в подгнивающих водоемах, нарушат экологический баланс. Мама-утка знает об этом. Или подозревает. В этой подозрительной уверенности она не пытается спасти всех. Более того, часто она сама убивает своих детей.

Модель утиного мира вообще пугающе похожа на нашу. Потомство зачинается путем насилия: селезень – агрессивная птица и одна из немногих с ярко выраженной половой принадлежностью. Селезень набрасывается на самку, подтапливает ее и обездвиживает. Никакой воркующей голубиной прелюдии. Одной самки ему, как правило, не хватает.

Большинство этих нежеланных уткой детей умрут. Кто-то провалится в решетки дождевых сливов, зацепится за арматуру, будет раздавлен автомобилем, съеден собакой или крупной птицей. У тех, кто выживет, нежный желтый пух превратится в плотную броню из перьев и сала. Они тоже будут убивать своих детей и насиловать женщин. Для меня это звучит одновременно зловеще и привычно. Я читаю о таком в книгах каждый день.

Я думаю о том, чтобы помочь утенку, отвязать его. Мне будет сложно дотянуться, я могу упасть, напороться на арматуру, пораниться, вымокнуть. Все же я вытягиваюсь, одной рукой держась за некрепкую ветку, другой стараюсь коснуться утенка. Он забивается в страхе. У меня никак не получается снять проволоку, она крепко засела на лапке, вода скрывает ее. Я долго сражаюсь и сдаюсь. Ее не снять. Может быть, если бы я еще постаралась… Но мне тяжело. Я выискиваю маму-утку глазами. Она уже поднялась на берег и замерла там, отдыхая. Дети ее копошатся, силясь поспеть за ней, нелепо падая обратно в воду, смешные. Как любая мать, она ничем не может им помочь. Им самим – жить. Я слезаю с дерева и иду дальше.

Пробираясь сквозь кусты, я направляюсь к выходу на противоположной стороне парка. Раньше это был главный вход с кирпичными воротами и большими алюминиевыми буквами: «ПАРК ПИОНЕР». Сейчас от надписи осталось только «П… ПИ… Р». Раньше за воротами тянулась аллея, по которой можно было пройти насквозь от них к фонтану со статуями, теперь все заросло. Я все думаю о своем положении и о том, что так и заканчивается детство – зарастает травой времени, засеивается чужими семенами, лишается материнской заботы и ласки, остается один на один с собой. Я влюбилась и совершила ошибку – много страстных ошибок, и сейчас я, как этот сад, начинаю превращаться в прошлое. Мы всегда превращаемся в прошлое, давая жизнь чему-то или кому-то новому, небывалому.

Но что-то не так. Странный шум, гулкий и нескончаемый. За