Яблоки и змеи - Мария Ныркова

крепком горле, пропуская через себя тонкий извилистый звук. трудность описать его знакома любому языку, проводившему кончиком по губе, слизывая сок самое себя. поэтому я использую сравнения – хоть они едва ли способны сблизить значимость звука ее голоса с другим значимостям. так, звучание ее голоса похоже на реку тумана, которая после жаркого дня втекает в ложбину между холмами. никто никогда не замечает, как это начинается и как заканчивается, – все, кто смотрит, видят лишь ее существование.

знай меру – помню я. знай меру, так говорит мать. так говорят многие, и они правы. мера мудра, поэтому следует остановиться. послушать что-нибудь еще, перестать испытывать восторг и благодарить прошлое за сейчас. я переключаю трек. мне все равно, что теперь. я вспоминаю о том, что было. я хочу обратно. песня образует собой пространство. недостаточно просто перестать слушать, чтобы выйти из него. ставлю на паузу. вырастает в глазах пелена – я ложусь на кровать и обхватываю голову руками. ты мне важна, ты закончишься скоро – любовь.

это песня русалочки из советского мультфильма 68-го года. года, когда мир переворачивался вверх тормашками. но мне хочется проникать в ее безвременье. снова и снова она поет, повторяясь, как повторялась Гертруда Стайн в своей поэзии, не в силах совладать со словом, как повторялась Мэгги Нельсон в «Синетах», вращаясь по спирали вокруг своей боли, как повторяются лозунги, как повторяюсь я, каждый вечер произнося «я люблю тебя», перед тем как закрыть глаза. у любого повтора – своя цель. но музыка как сигарета, ценна только в повторении, в возобновлении. русалочка болезненна как античная трагедия. в ней никогда не могло быть счастливого конца. сделать русалочку со счастливым концом – это как ослепить художника.

я снова сравниваю. это мое любимое. и нелюбимое – оттого, что частое, без возможности перестать. когда-то я была очень похожа на русалочку. вероятно, и сейчас продолжаю быть похожа – но уже не так это замечаю. в старом советском мультфильме она приносит себя в жертву любви, отдавая колдунье голос и рыбий хвост. в финале она стоит на палубе корабля перед рассветом, уже осознав, что принц не женится на ней, и видит своих сестер. они продали все, что у них было, вплоть до дома, чтобы дать русалочке возможность вернуться в прежнее обличье – стать собой. но для этого нужно открыть кувшин, в котором спрятана буря. буря, что потопит корабль и заберет жизни принца и его невесты. иначе русалочка превратится в морскую пену и исчезнет навсегда. эта непрерывная череда жертв заканчивается исчезновением русалочки и вторым куплетом доселе не законченной песни. ее звучание сопровождает восходящее солнце.

не должны умирать красивые

не должны умирать храбрые

не должны

не должны

не должны умирать

но они умирают.

когда я слушаю эту песню впервые, мне кажется, что она поет о принце, но с каждым разом все больше понимаю, что русалочка поет о себе. так о себе поет птица, ищущая самца в ночи. так о себе поет кит, ищущий пару в неизмеримом пространстве. я думаю, она красива и храбра в своей жертве, но именно поэтому она умирает, хотя и не должна.

и как часто музыка воздействует по принципу повтора. голос русалочки сменяется голосом нимфы. ее плач когда-то сочинил Монтеверди. она поднимается к театральному потолку словом «amor», а на фоне мужские голоса вторят «miserella». все это путается в витиеватой лепнине, и я чувствую, как хочется плакать, барочной слезой, опускаясь на простыни. нимфа страдает, потому что возлюбленный покинул ее ради другой. как русалочка. как я. жертва ради любви. мне скажут, что сейчас так поступать уже не модно – женщина независима и должна отгородить себя от страдания. тогда выходит, что я живу по старинке. страдание любви должно быть пережито, оно составит фундамент. больше всего на свете мне нравится чувствовать эту общность с ними – умирающими от любви – и мне знаком этот голос – даже не так – я его понимаю – он мне тождественен.

amor

amor

amor

в психиатрии есть такой термин – распад личности. когда он становится необратимым, наступает окончательное безумие, проникнуть за стену которого врачи и лекарства уже не в силах. согласно ряду экспериментов только музыка способна воскресить на мгновения разум, вернуть его самому себе. даже если это музыка о безумии. я льну к этому парадоксу, к его теплому телу – у меня всегда есть надежда на возвращение.

ничего я не видела.

ничего я не видела.

только его.

я двигалась сквозь снег, как сквозь море, и падала в канализационные люки, как в реки. открывая глаза, я ощущала его незримое присутствие. сетчатка глаза была моей картой, ведущей прямо к нему. если я и обладала мыслью, то была мысль нерожденного. ничего я не видела – только его. но и его я не видела, то было лишь чувство, а чувство материализуется в теле – ближе к половым губам, дрожащим. русалочке нужны были не ноги. ей нужна была вагина. один вопрос нес меня – как перестать быть, как вместится в его сердце. русалочка готова исчезнуть – превратиться в морскую пену – в пыль никогда – это, пожалуй, лучший вариант из возможных, когда ты полна этой любви.

плач периферийности, края, когда выбирают не тебя. дело ведь не в том, что выбор – не ты, а в том, что ты смещена из сердца, в которое стремилась превратиться – вовне. тот день, та ночь, то мифическое время, когда ты исчезла – когда ты узнала. стремилась перестать быть и перестала – только иначе. я плакала как немая нимфа. или плакала нимфа, что жила внутри меня. мы все превратились в морскую пену.

ничего не поделать – прекрасно сходить с ума от предательской любви. в этом я не одинока. мне помогают чужие сопрано.

Огонь[5]

Она положила ладонь на промежность и сжала. Расковырянные пальцами пальцы. Заусенцы цеплялись за джинсовую ткань и вытягивались вдоль ногтей красными кусочками. Все должно болеть, и все будет болеть. Она ударила себя там. И еще раз. Это оказалось чуть приятно. Она сдавила себя ногтями. Все должно болеть и будет болеть. Не сейчас так завтра. Не бояться и бить сильнее. За такое надо наказывать.

То есть сначала он просто исчез. Она решила, что они не так уж долго вместе, ну, около года, и он имеет право на личное пространство. Хотя на