Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Господа, в русской истории броневики и танки служили амвоном, с которого провозглашались новые русские эры. Владимир Ильич Ленин поднялся на броневик и возвестил о начале «красной» эры. Борис Николаевич Ельцин залез на танк и объявил рождение либеральной России. Так пусть же русский танк, он же амвон, он же эшафот, он же дыба, превратится в эстраду кабаре, где танцует прекрасная плясунья!

Ушац схватил за руку женщину в синем платье, повлёк к танку. Женщина шла неохотно. Перед ней расступились. Она стояла неподвижно, огорчённая понуканием. Ядринцев видел её удлинённое лицо с ниспадавшими вдоль щёк тёмными волосами, узкую талию, разрез платья почти до бедра.

– Смелее! – крикнул Ушац и махнул Лоскутову.

Саксофон всхлипнул и взревел по-бычьи, извергая из серебряной ноздри жаркий храп. Лоскутов раздувал щёки, пучил глаза. Он был стеклодув, выдувал огненные сосуды – чаши, вазы, кувшины. Сосуды плыли над головами, сталкивались, раскалывались, проливали водопады огня.

Женщина сбросила туфли, приподнялась на мысках, опустилась. Ядринцев уловил всё то же стремление нерешительной птицы. Женщина лёгким скоком взлетела на танк, мотнула головой в одну, в другую сторону. Её волосы разметались. Плеснула белизна из разреза синего шёлка. Воздела руки и повернулась на одной ноге. Блеск голой ноги, вихрь синего шёлка, летящие по кругу тёмные, в блеске, волосы. Ядринцев счастливо ослеп. Воздух между ним и танцовщицей трепетал, плавился. Ядринцев издали целовал её, обнимал, ловил губами её голые ноги. Синий шёлк взлетел, подброшенный ветром. Казалось, расцвёл огромный синий цветок. Платье соскользнуло с плеча, и Ядринцев целовал белизну плеча. Стремился к ней сквозь стеклянный расплавленный воздух.

Она кружилась невесомо, прелестная балерина. Извивалась жгуче и бесстыдно, танцовщица ночного клуба. Топотала, щёлкала пальцами воздетых рук, словно стучала кастаньетами. Выбрасывала из-под шёлка голые ноги, и казалось, за её спиной плещет павлиний хвост.

Лоскутов играл в упоении. Угадывал её всплески и кружения. Его саксофон ревел, как бык, и она воздушно летала перед ярым хрипящим зверем. Саксофон пел медовую песню, и она казалась бабочкой, присевшей на синий цветок. Саксофон бурлил, кипел, и она дразнила его голой ногой, обнажённым плечом.

Музыка серебряной волшебной трубы, топотанье босых ног, летящие по кругу волосы, волны синего шёлка. Люди начинали раскачиваться, пьяно закрывали глаза, прихлопывали, медленно шли по кругу. Ушац жаркими глазами жёг танцовщицу, озирал опьянённый хоровод. Был чародей, опоивший толпу, погрузивший её в наркотический сон. Ядринцев был среди опьянённых. Танцовщица в синих шелках владела им, власть её была чудесна, желанна.

Плясунья присела, накрыла ноги синим шатром платья, соскользнула с танка и пропала. Ядринцев искал её и не находил.

Лоскутов не оставлял саксофон, поднял серебряный рог и пошёл вокруг танка. Все потянулись за ним. Ушац схватил за руки искусствоведа в жёлтой блузе, стилиста с африканскими косичками, повёл по кругу, приседая, выбрасывая ноги. Все повторяли его скачки, двигались по магическому кругу, издавая крики неведомых птиц и животных. Это был ритуальный хоровод загадочного племени. Оно танцевало вокруг божества, которое требовало жертву. Ядринцев стремился выпасть из хоровода, а его затягивало. Хотел разорвать магический круг, но круг смыкался. Поющая змея извивалась в руках колдуна. Фиолетовые, как шмели, глаза Ушаца не пускали из круга.

«Спаси и помилуй!» – взмолился Ядринцев и выдрался из железного обруча, оставив на нём часть кожи.

Саксофон умолк, Лоскутов изнурённо ушёл, унося остывающий рог. Но танец длился. В хороводе хлопали, подвывали, шлёпали подошвами, подпрыгивали, ударяли танк. Выщипывали из него солому, выхватывали жёлудь и шишку. И вдруг всем скопищем ринулись на танк. Стали терзать, ломать, отдирали лоскутья коры, рвали травяную пушку, с хрустом ломали свитые из прутьев катки.

– Получай, Крещатик! Вот тебе, Украина!

Скрипело, хрустело, трещало. Разрушение танка было яростным, было священнодействием. Ядринцева страшило это упорное, неодолимое разрушение. Так разрушали города и царства, громили очаги и гробницы. Построенный из бересты танк, по замыслу Ядринцева, укрощал смертоносную боевую машину. Разрушение берестяного танка высвобождало смертоносные силы. Ядринцев присутствовал при высвобождении адских сил войны.

– К нам, к нам! – махал ему Ушац.

Ядринцеву стало холодно, он замерзал, из него спустили кровь. Его посетило помрачение. Его фантазии были ужасны. Он стоял босиком в тазу, полном крови. Ад разверзался. Являлись исчадия. Не было искусствоведа в рыжей блузе, женщины с пепельным лицом, толстухи в девичьем сарафане, стилиста со смоляными косичками. Мчался жуткий хоровод. Страус топал трёхпалыми ступнями, рыбий скелет топорщил острые кости, огромная медуза плыла, перебирая чуткие щупальца, розовый червь скользил липким телом. И жуткий, с обугленным носом, старик мчался, водя гнойными глазами. На его носу, как кровавый волдырь, краснела горбинка.

То было помрачение. Подобное он испытал в детстве, когда читал пушкинский «сон Татьяны», описание ада. Временами это помрачение повторялось.

Танк был разрушен. Валялись лоскутья бересты, хрустели под ногами шишки и жёлуди, желтела солома, темнели клочья сухого сена. Пахло смолой, клеверными стогами, полевыми цветами. Танк, умирая, испустил свой лесной дух.

Ядринцеву было жаль танка. Участь его была известна заранее. Ушац в Музее современного искусства давал сеанс «магического конструктивизма», созданной им эстетической школы. Разрушение танка иллюстрировало эту эстетику.

Ядринцев шёл на фуршет, переступая раздавленные жёлуди.

В зале по соседству, за высокими круглыми столиками шло обсуждение состоявшегося действа. В бокалах краснело вино, в рюмках блестела водка. На тонкие деревянные спицы были насажены ломтики мяса, лепестки рыбы. Исчадия ада, недавно растерзавшие берестяной танк, вернули себе человеческий образ, чокались, жевали, добродушно смеялись, каждый на свой лад толковали «магический конструктивизм». Ядринцев увидел у столика Ушаца и танцовщицу. Ушац жестикулировал с бокалом в руке, танцовщица слушала, потупясь. Ядринцев подошёл:

– Представь меня!

Танцовщица подняла на Ядринцева недовольные, под взлетевшими бровями, глаза и снова потупилась.

– Милая, позволь представить тебе моего друга Ивана Степановича Ядринцева. Это он из лесных кореньев, огородных плодов, птичьих перьев сотворил диво, послужившее тебе танцплощадкой. Он лучший и последний дизайнер России. Сегодня мы уничтожили танковую мощь России и предотвратили нападение на Украину, – Ушац засмеялся каркающим смехом. Ядринцев заметил, как чуть нахмурились брови танцовщицы, смех был ей неприятен. – Ваня, а это прима-балерина пражского варьете «Коти» Ирина Велиникина. Вернулась на несколько дней в Россию, увидеть последнего русского дизайнера и выманить его в Прагу! – Ушац сочно шевелил малиновыми губами, в смехе слышался чахоточный кашель.

– Вы чудесно танцевали, – произнёс Ядринцев, – Я любовался вами.

– Мне жаль ваше берестяное творение. Вы столько над ним трудились.

– Полнота творения достигается его разрушением. Ядринцев выполнил первую половину творения, мы вторую, – Ушац, мастер абсурда, щегольнул своим мастерством. Ядринцев смотрел на Ирину Велиникину. Танцуя,