Рассыпающийся мир - Ёко Кусака

сборник, вышедший, как отмечалось, в июне 1953 года. Через год после смерти писательницы станция «Радио-Кобе» (в настоящее время «Радио-Кансай») представила радиопостановку пьесы. Новые радио- и театральные постановки произведения появляются до сих пор.

Эссе «Жизнь и смерть Кусаки Ёко», завершающее сборник, датировано ноябрем 1952 года: оно было создано писательницей за месяц до смерти. Тогда же, в ноябре, она передала готовый текст Фудзи Масахару. Как и пьеса, эссе не публиковалось в додзинси, но вошло в первый посмертный сборник сочинений Кусаки Ёко.

Работа над переводом повести «Рассыпающийся мир» велась в рамках проекта Ассоциации писателей и издателей России «Литературные резиденции» — при поддержке организаторов резиденции, курирующих редакторов и коллег. Начинание получило дальнейшее развитие во многом благодаря их помощи и интересу, за что переводчик искренне им благодарен.

Екатерина Юдина

В начале сезона дождей

Рассказ

Я возилась в саду — выискивала гусениц и насаживала их на бамбуковую палочку. Дело было незадолго до начала дождливого сезона: ветер играл молодой листвой, и легкое шерстяное кимоно казалось слишком теплым. Выскочив в стареньких лакированных дзори[6] на босу ногу, я с головой погрузилась в процесс уборки. Садик мой невелик, не больше двух цубо[7], но и с такого крошечного участка набралось больше десятка личинок. Рассудив, что мертвые тельца, аккуратно, со всем уважением выложенные в ряд на каменном приступке, следует теперь так же, по одному отправить в костер, я начала жечь бумажный мусор. То есть свои черновые эскизы. Посреди вороха полыхающей бумаги гусеницы окончательно прощались с жизнью. А я тем временем задумалась о муже. Он ушел на войну, четыре года провел на фронте и обратно уже не вернулся — сгинул в Сибири. Осенью прошлого года меня известили, что он умер там от острой пневмонии.

Муж был единственным сыном крупных провинциальных землевладельцев. После выпуска из университета домой он не поехал, а открыл в Кобе свое предприятие. Тогда же оба родителя его скончались один за другим, а через год я стала его женой. Во время свадебного путешествия мы посетили его малую родину, поклонились могилам предков: это произошло в день начала осени, риссю[8], когда полевые цветы дарили сельским дорогам печальное очарование, но даже они не удостоились нашего внимания — до того занимало нас собственное счастье. По окончании войны обширные земли его семьи объявили, кажется, бесхозными, и они достались кому-то почти задаром, а что стало с ними потом, даже не знаю. Дачу, про которую мы вспоминали только летом, во время жары, пришлось продать, от дома в Кобе, чудом уцелевшего от пожаров, я тоже отказалась, и мебель распродала, но как-то пережила военные годы, когда, лишившись поддержки мужа, осталась вдвоем с шестилетним сыном Юкио. Мои родные отец и мать давно скончались, никого другого, достаточно близкого, чтобы назваться родней, у меня не было, и хотя трудностей я тогда не испытывала, но чувствовала себя, без сомнения, одиноко.

Нынче я снимала домик на окраине города, где жила вместе с Юкио, который пока еще не мог быть мне собеседником, и старым Сакуэ, чьими заботами была окружена с детских лет. Я рассчитала его в числе прочей прислуги, но он сказал: «Заради вашего блага, госпожа, я и без жалованья могу трудиться», — и стал еще одной деталью той жизни, что вела наша маленькая семья из матери и чада. Пригодилось умение расписывать ткани, которое я освоила еще в юности: теперь расписные настольные дорожки, зонтики и галстуки давали нам средства к существованию. Заказов постепенно становилось все больше, и в какой-то момент число их до того возросло, что я перестала справляться в одиночку с самыми трудоемкими задачами, уже не успевая как следует протравливать ткань в соевом молоке и отпаривать готовые изделия. До войны некоторые мастера занимались именно такой работой, но теперь обратиться было не к кому, и в конце прошлого года я наняла себе в помощь молодую девушку.

Поворошив обрывки эскизов, я вернулась мыслями к настоящему. Унылое существование, какое я вела в ту пору, расцветила радость творчества, но недавно вновь произошло неприятное событие, над которым следовало поразмыслить. Дело касалось Сакуэ и моей помощницы.

Тут история вновь возвращает нас в прошлое, но надо сказать, что у Сакуэ имелась жена, звали ее O-Хару[9]. Супруги вдвоем приглядывали за мной, когда я была маленькой. Позже, когда я вышла замуж, они захотели остаться при мне и продолжить службу, пусть даже за самое скромное жалование, поэтому я поручила им поддерживать в наше отсутствие порядок на даче в Каруидзаве[10]. O-Хару была белой, крепкой, но долгие годы мучилась артритом — ее донимали такие сильные боли в ногах, что она перестала ходить и сделалась совершенно беспомощной. Сакуэ был с O-Хару невероятно ласков и, как мог, обихаживал ее. Крутился вокруг, будто мир с ног на голову перевернулся и муж стал женою: помогал дойти до отхожего места, еду готовил, даже купал ее; и ни разу не выказал неудовольствия. Зато с шитьем О-Хару справлялась на редкость ловко, и все выстиранные кимоно мы отправляли одно за другим к ней, в Каруидзаву, а она возвращала их уже сшитыми[11].

Однако через год после завершения войны, весной, O-Хару, окруженная нашим с Сакуэ неустанным вниманием, скончалась. Застарелый артрит оказался туберкулезным. Под конец сознание ее помутилось, и она перестала что-либо понимать — воистину, тяжелая смерть. Похоронную церемонию провели в Каруидзаве, но даже по прошествии тридцати пяти дней[12] Сакуэ продолжал убиваться и ежедневно лил слезы перед поминальной табличкой[13] с именем жены. Я постоянно видела у алтаря его понурую седую голову. Он все больше худел и выглядел потерянным.

Вскоре после первых со смерти O-Хару дней поминовения O-Бон[14] я возвратилась вместе с Сакуэ в Кобе, а там продала дом и перебралась в пригород. Но и тогда Сакуэ продолжал печалиться. По вечерам, когда мы с Юкио раскрывали книжки с картинками и рассказывали друг другу волшебные истории, Сакуэ приходил к нам и заводил бесконечные разговоры о жене. Я под его причитания вспоминала о муже, которого тогда еще считала живым, радовалась, что могу надеяться на его возвращение, и сочувствовала одиночеству Сакуэ. Ведь тому ничего более не оставалось, как смириться со своим горем.

А весной следующего года я узнала о смерти мужа. Настал черед Сакуэ жалеть меня. Я погрузилась в сентиментальные воспоминания о годах супружеской жизни. И