Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

Страх колотил по спине, как маленький электрический разряд. Чья-то невидимая рука толкнула меня в спину, и сначала казалось, что это лишь видение, что это только рука страха и фантазии проделывает со мной небывалые немыслимые вещи. Но давление усилилось, придавая прикосновению отчетливую осязаемость.

– Люсьен, вот вы где, – мужская рука выдернула меня из толпы слушателей, – ну что, как вам картины? Удалось что-нибудь придумать?

Он смотрел на меня серьезно, почти без улыбки. Но в то же время на его лице больше не было ни тени растерянности и разочарования, что я видела несколько дней назад, в ресторане. Быть может, тому способствовал алкоголь, а может и проблемы с финансированием экранизации Набокова были решены. Он крутил в руке пустой бокал как бы в замешательстве, куда его пристроить.

– А вам? Вы уже придумали, как быть с «Камерой обскура»?

– Пока нет. «Камера обскура» пока что сдана в камеру хранения, – рассмеялся он и поставил бокал на поднос проходящего официанта.

– Знаете, что я подумала, может быть, вам мешает шампанское? Слишком много приемов, слишком много встреч?

– Так же как и вам, – он указал на бокал, который неведомо как оказался в моей руке. Наверное, когда человек тонет, он инстинктивно пытается схватиться за что угодно. – Люсьен, это что соревнование в колкостях?

Мне не хотелось грубить, но слова сами вырывались из моего рта, они стремились обогнать мысли, чтобы те не надумали чего-нибудь.

– Так как вам выставка? Вы, наверное, успели все посмотреть.

– Много красного. Я люблю красный. Пожалуй, назову текст «Критические дни Элизы Эрдо».

– Что, черт возьми? Твоя наглость – она просто потрясающая, откуда в тебе это? – Он закрыл ладонями глаза, и они затряслись в мелких конвульсиях.

Я смешила его. Мой плавно вытекающий бред смешил одного из самых талантливых сценаристов страны.

– Этот мой приятель, Барт, был просто восхищен вашим нахальством и смелостью. Отметил, между прочим, что это почти исчезнувшее качество у современных журналистов.

Постоянно перекатывающееся «вы» и «ты».

– Ну-ну, конечно, этой моей смелостью мне только освещать события с полей военных действий. – Теперь уже он смешил меня.

– Кстати, о военных действиях, – начал он уже серьезно, – в этих полотнах что-то есть. Что-то очень…

Он не успел договорить, так как мой поток вошел в новое русло:

– Конечно, есть – сто пятьдесят тюбиков с краской. Красный в разных тонах и оттенках. Это и есть.

– Люсьен. – Он как-то странно посмотрел на меня. Взгляд несколько раз скользнул по моему лицу, словно кисть художника по портрету, а потом замер.

Он молчал. Я тоже. Шампанское наконец с полной силой ударило в голову. Я посмотрела на часы – без десяти девять. Нужно было идти.

– Извините, я пойду, спасибо за выставку. – Я быстро отвернулась и уже была готова выпрыгнуть из зала, быстрее, еще быстрее. Но его рука резко опустилась мне на плечо:

– Подожди, я провожу тебя.

– Нет-нет, не надо, – едва прошептали мои губы, они уже с трудом шевелились, тело вновь обмякло и совершенно не слушалось.

– На улице дождь, – коротко заметил он и накинул на плечи плащ.

Мы вышли из галереи, словно вошли в другую реальность. Щебетание голосов, смех и суета остались за стеклянной дверью. Темнота улицы разбивалась струями воды.

Где-то в глубине сумки у меня лежал зонт, но как я могла вспомнить про него тогда! Ноги безмолвно шагали прочь от галереи в неизвестном направлении, даже не в сторону метро. Мартин Долан следовал за мной. Несколько раз он попытался накрыть меня своим плащом, но ему не слишком-то удалось, потому что ноги мои не только не прекращали движение, но и ускоряли шаг. Наконец он не выдержал и схватил меня за руку.

– Хватит, вызовем такси. Ты уже вся промокла! – Он поднял руками мои волосы.

И я отдернула его руки, словно меня ударило током, как будто его руки послужили электрическим прибором, который никак нельзя соприкасать с влажными предметами. Тело передернуло.

– Мсье Долан? – Язык заплетался. От холода, от страха, от выпитого шампанского.

– Мартин, меня зовут Мартин. – Он резко дернул меня за плечи. И сдвинул с тротуара.

Спина уперлась в холодное ограждение какого-то дома, тонкое пальто моментально промокло.

– Зачем все это? Зачем все это, черт возьми, надо? – По лицу снова текли то ли капли дождя, то ли слезы. Что, черт возьми, случилось, я же никогда не страдала подобной ерундой.

– Это ты! Это ты делаешь? – Он почти кричал.

– Зачем? – Из меня вырывался только дрожащий шепот. – Зачем?

– Зачем? Откуда я знаю, зачем? Ты думаешь, это хоть кто-нибудь знает?

Я не чувствовала ног, рук, ни единой клетки своего пьяного тела.

– Да ты что, совсем неживая, что ли? – Он слегка шлепнул меня по щеке рукой. – Ты стоишь тут, дрожишь от страха, но никуда не уходишь, ты все равно стоишь, значит, тебе это надо?

Я попыталась дернуться, но он крепко держал меня.

– Что-то происходит. Ты что, не видишь – что-то происходит. – Он тряс мою руку. С какой-то безумной злостью. – Ты что, не видишь?

– Я… – У меня не хватало дыхания произнести даже предложение. – Я не верю. Я ни во что не верю. Я не хочу, чтобы что-то происходило.

– Что за бред. Боже, я никогда не слышал такого безумного бреда. – Его лицо, тоже мокрое от дождя, передергивалось в страдальческой улыбке. – Ты что, не знаешь, иногда происходят иррациональные вещи. Иррациональные встречи, черт возьми. – Он стряхнул мокрые волосы.

– Я не верю, что людям может быть хорошо вместе. Я не… – Его рука перехватила уже начавшие вылетать из рта слова, я никогда никому не позволяла подобное. Я никогда бы никому не позволила.

Губы коснулись моего лица, и тело вновь передернуло. Но уже с такой силой, что из его кармана выпали часы, стекло и песок разлетелись в разные стороны. Время рассыпалось на части. Танец дождя скакал по часам, по минутам, по времени. Времени больше не было. Он вновь коснулся моего лица, и земля совершила последний кувырок у меня под ногами. В тот вечер я больше ничего не видела и не слышала.

5

Осень понеслась вереницей дней, они разлетались, как разноцветные листья, в разные стороны, один ярче другого. А мне так хотелось запомнить один из них, один из этих первых дней, во всех деталях, во всех оттенках и красках, каждый вдох и каждый выдох,