Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

каждый взмах рукой, который я вспоминала так часто, как могла, вырисовывая все новые и новые грани, собирая каждый, пусть самый мизерный осколок, закатившийся в самый дальний угол воспоминаний. И я вовсе не думала, что потом, когда лента закончится, когда опустят занавес и на черном экране мелькнет торжественное и безнадежное «Fin», эти осколки, отполированные до блеска, еще не раз воткнутся в меня самыми острыми своими краями.

Мы сидели в старом кинотеатре. Таком, что еще хранит в себе запах настоящего искусства. Наверное, он въелся в старые деревянные кресла, обитые красным сукном. Эти кресла стояли там несколько десятилетий – какие только спины не утопали в их бархатных объятиях, чьи только руки не ложились на их стертые подлокотники – именитые критики, режиссеры, актеры и актрисы. Поговаривали, что на месте номер пять в третьем ряду Катрин Денев как-то обронила бриллиантовую брошь, а уборщица, нашедшая ее и простодушно вернувшая хозяйке, получила приличное вознаграждение и приглашение на субботний чай. И что на самой галерке, на премьере «Последнего танго в Париже» Марлон Брандо бойко приставал к молоденькой ассистентке режиссера, чем очень обидел Марию Шнайдер.

Скорее всего, это лишь красивые домыслы, ведь каждое культовое место со временем обрастает легендами. Правду знали лишь лепные витиеватые стены и захоженные паркетные полы, быть может, их скрип и был попыткой выболтать нам всю правду, жаль, нам не дано было понять их язык.

В таких кинотеатрах я всегда утопала в деталях, кусочках историй, но не в этот раз. Когда мы сидели там с Мартином. В тот день я еще иногда путала «ты» и «вы», хотя мы уже встречались несколько раз и он уже целовал меня. Несколько раз. Я вела себя несколько старомодно, правда? Но я точно знаю, что как раз эта старомодность ему нравилась. Конечно, я чувствовала, что когда-нибудь это произойдет, что мы перешагнем через красную ленту. Но уже если по-настоящему отдаваться мужчине, то отдаваться медленно и постепенно, чтобы было время подумать, помечтать – так читают любимую книгу, не торопясь, наслаждаясь моментом.

Мы сидели где-то в самом центре зала. По экрану ползли титры, я лежала в бархатном кресле, а его руки, осмелевшие после бутылки «Кавы» (именно тогда мы и завели традицию брать в кино игристое), они легли мне на грудь – у меня над головой, на потолке зала беспечно разлеглась голая девушка эпохи Ренессанса. И я смотрела на ее круглую грудь, пока он водил рукой по моей. Потом опустился ниже, на мне была красная атласная юбка. А по экрану под музыку ползли и ползли титры, они были бесконечны, как были бесконечны твои руки, сдвинувшие сначала капрон, а потом шелк. И было страшно пошевелиться. Было страшно, что они остановятся, прежде чем вновь зажгут свет, но музыка продолжалась, вереницы слов тянулись по экрану и гологрудая девушка, заточенная в лепной орнамент, взирала на меня понимающе, хоть и свысока.

6

Я переехала к нему через полгода наших жарких встреч. Я попалась на удочку, как золотая рыбка. Как муха, я угодила в паутину. Я шла на съедение со счастливой улыбкой на лице. Все мои детские принципы, моя шкала ценностей, во главе которой была свобода, от чувств разлетелась в пух и прах. Первый раз за двадцать три года жизни я поняла, что такое чувствовать. Чувствовать себя, свое тело, мир вокруг, каждое мгновение, я словно вышла из глубокого сна, отошла от наркоза, в котором находилась всю сознательную жизнь.

Наша жизнь была настоящим творческим союзом, мы понимали друг друга без слов. Мы любили одни и те же книги, упивались одной и той же музыкой, наслаждались одним и тем же кино. Он научил меня разбираться в вине и гастрономии. Он многому меня научил.

– Знаешь, в моей холостяцкой берлоге уже давно не хватает женской руки, – сказал как-то Мартин шутливым тоном за чашкой чая.

Весна была в самом разгаре. Яркое солнце освещало умытые после дождя улочки.

– У меня две руки, но есть ли среди них женская? – ответила я.

Спустя несколько дней два больших чемодана, набитые одеждой и книгами, перекочевали из небольшой квартирки, которую я уже несколько лет снимала у знакомой, в его просторные апартаменты. Нет, они вовсе не нуждались в женских руках. Квартира была светлой и свежей, несмотря на то что казалась несколько пустой. Минимум мебели. Возле камина в гостиной лежали пушистый ковер и несколько подушек. Сверху по стене тянулся длинный стеллаж с книгами и пластинками.

– Пустовато, да? – спросил он меня. – Когда я разводился с женой, я позволил ей забрать все, что она сочтет нужным. Как видишь, она вынесла даже мебель. Но зато теперь тут полно пространства.

– Ты любил ее? – воспользовалась я моментом.

– Мебель? – спросил Мартин и засмеялся.

Он старательно избегал всяких разговоров о своих прошлых отношениях, а меня раздирали любопытство, неуверенность и страх. Да, страх постепенно стал моей верной тенью. Я понимала, что разница в величине опыта объясняется объективной разницей в возрасте. Но я видела, что его всю жизнь окружали женщины, везде и всюду, он мастерски с ними дружил, он так подбирал слова, общаясь с ними, словно каждая из них была уникальна. В этом был его дар. Дать каждой почувствовать свою уникальность, не переходя при этом границы. А меня трясло при мысли, что я могу стать одной из них, просто одной из череды, из вереницы, из шеренги, не первая и не последняя, где-то посередине. Это же только слова, смеялся он, только слова!

Однажды я спросила его как бы невзначай, как бы между делом. Я спросила то, чего спрашивать не следовало, я понимаю это сейчас, но тогда… Тогда я была еще глупой девчонкой, едва начавшей первые серьезные отношения. «Сколько женщин у тебя было до меня?» – Я крутилась на стуле возле рабочего стола. Я озвучила этот вопрос, что всплывал в моей голове с первого дня нашего знакомства. Я ждала ответ и не ждала одновременно. На такой вопрос заведомо не могло быть правильного ответа. Он должен был сказать что-то нейтральное, отшутиться. Он отшутился, но наши представления о шутках отличались.

«Пятьдесят», – коротко бросил он, продолжая прыгать пальцами по клавиатуре.

«Пятьдесят? – переспросила я, кресло резко остановилось, не пройдя круг – я схватилась рукой за стол. – А я, получается, пятьдесят первая?»

Он рассмеялся, не поднимая на меня глаз, все продолжая набирать какой-то текст.

«Ну а что ты хочешь услышать, когда задаешь такие вопросы?»

Что