Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

что лучше скажи: как может звезда, которая тысячу лет назад умерла, до сих пор в небе светить? Я про это много раз слышал, а все никак поверить не могу. Нет ли здесь какого подвоха? Я чуть мозги себе не свернул, а так ни шиша и не понял.

– Ну, это несложно. Тут нужен какой-то пример… – Герман задумался на минуту. – Вот, представьте: две высоких скалы в темноте. На одной стоите вы, на другой я, а между нами пропасть. Я вам кричу что-нибудь… Не важно что. Ну допустим, просто: эге-гей! Кричу, но вдруг оступаюсь и падаю в пропасть. И вот, вы еще слышите мое «эге-гей!», эхо-то его разносит, и думаете, что я жив, потому что в темноте не видели, как я упал. Но в том-то все и дело, что мой крик еще живет, а я уже нет. Так и со звездами. Некоторые из них давно погасли, но все еще шлют нам из космоса свое небесное эге-гей.

– Ха! Кажется, понял, – просиял Жеребилов.

Он тряхнул головой и снова поглядел в костер, а потом прибавил с ухмылкой, наклонившись к Герману поближе и как-то странно посмотрев ему в глаза:

– Но только ты раньше времени не падай. Тут, знаешь ли, очередность нужно соблюдать.

Герман удивленно уставился на него, но лицо Жеребилова уже приняло скучающее выражение.

– Ладно! Спать пора, а то завтра глаза не разлепим. Голова трещит! У меня от этого вина похмелье уже через час начинается, хоть не пей его совсем.

Проглотив зевок, он по-стариковски охнул, согнулся и полез в свою ярко-оранжевую палатку.

7

Жеребилов, которого Герман считал, и не без основания, самым загадочным членом команды, был типичным самоучкой из народа. Почти все свои знания, кроме сугубо специальных, некогда полученных им в сельскохозяйственном техникуме, этот угрюмый крестьянин с наружностью медведя почерпнул самостоятельно, из книг. Несмотря на его внешнюю простоватость, знания эти были, по-видимому, достаточно обширны. Иногда во время споров у костра он приводил на память такие цитаты и ссылался на такие авторитеты, что удивлял даже начитанного Володю. В то же время чувствовалось, что знания его не были обыкновенным набором заемных истин: очевидно, водилась у Жеребилова и своя мыслишка, а может, и не одна… Именно так, по представлению Германа, выглядели когда-то народные философы, вроде Сютаева или Бондарева, вчерашние крепостные, постигавшие книжную мудрость в глухой избе, при лучине, сунув лохматые брови в старинную засаленную Библию.

Глубокий интерес к миру пробудился в нем далеко не сразу. Еще лет восемь тому назад он вряд ли бы стал задумываться о звездах, тем паче спорить с Табунщиковым на исторические и богословские темы. Был он тогда довольно заурядной личностью, обычным полуграмотным мужиком, каких без счета рассеяно по русской земле, круглый год ходил в резиновых сапогах, сморкался, зажав ноздрю пальцем, и ничего умнее районной газеты отродясь в руках не держал. В Бога Жеребилов не верил и если соблюдал иногда некоторые обряды, то, как и многие, просто по обычаю, не участвуя в них сердцем. Впрочем, несмотря на свое природное неверие он так же, от природы, был добр и честен, старозаветной, наивной честностью и добротой, и еще с молодости шевелилось в нем что-то такое, не мысль даже, но какой-то зачаток, хотение ее. В ту пору в духовном отношении он напоминал этакого громадного добродушного сома, дремлющего на дне, но уже заглотившего, затянувшего вместе с тиной божественную наживку. Небесным рыбакам оставалось только подсечь его хорошенько и – тащить свою добычу на поверхность.

Восемь лет назад у Жеребилова умерла дочь, Тонечка, их с женою долгожданный первенец, горячо любимая обоими, но особенно им, стареющим отцом, который давно мечтал именно о девочке. Спустя время жена подарила ему еще двух дочерей – Томочку и Танечку (созвучие этих имен было невинной попыткой родителей вернуть к жизни то первое, милое сердцу имя). Их Жеребилов любил не менее горячо, но Тонечка все-таки была особой статьей, именно в силу своего первородства. Им с женой долго не удавалось завести детей – зачатию Тонечки предшествовали годы почти ежедневных осечек. У соседей мальчишки с девчонками вылетали, как стружки из-под рубанка, а у Жеребилова, который и плотником был неплохим, и никакими болезнями не страдал, дело никак не срасталось. Но рыбаки подсобили: менее чем за год до рождения Тонечки жена съездила на какие-то священные воды, поклонилась какой-то нужной иконе, и вдруг – срослось. Девять месяцев ее беременности (жена почти сразу почувствовала, что понесла) стали для Жеребилова эпохой обновления и надежды. В это время он ходил по улице парящей походкой, в нарядных, фиолетовых сапогах, и сморкался с каким-то новым, торжественным и богатырским звуком. Так сморкаются только право имеющие да еще, может быть – ангелы на небесах.

Тонечка умерла в двухлетнем возрасте, то есть именно тогда, когда успела врасти Жеребилову, гордому отцу с вечной бутылочкой в руках, в самое сердце, в самые его крестьянские потроха. То были благоухающие пеленки и тысячи родительских умилений по малейшему поводу, а то вдруг вырос на столе аккуратный гробик с тугим, деревянным молчанием внутри. Так и всадили ему, страстотерпцу, крючок под самые жабры и потащили наверх, к свету. И Жеребилов, повинуясь чужой неведомой воле, угрюмо задвигал хвостом в указанном направлении.

Не найдя спасения в водке и густо намыленном шнурке (вовремя отобранном женой), Василий Тарасович обратился к книгам, преимущественно духовного содержания. Десяток школьных учебников да несколько пособий по агрономии – вот и все, что бывший совхозный технолог успел прочитать за жизнь; а тут вдруг стал захаживать в церковную лавку и брать поувесистее да потолще, благо, там давали книги на время, под небольшой залог. Туда, к этим шкафчикам с позлащенными корешками, его подтолкнул и пример набожной жены, с ее поездкой к святому источнику, и надежда вычитать что-нибудь про тонечкино бессмертие, про их будущую загробную встречу.

Поначалу чтение давалось Жеребилову нелегко, сказывался недостаток образования. Но он каждый вечер упрямо бодал, бодал эту стену из слов, пробивая дорогу к смыслу, и однажды она начала ему поддаваться. По натуре Жеребилов был терпелив и если хотел сдвинуть что-нибудь с места, то непременно сдвигал, даже если для этого шею нужно было свернуть. Многого он, конечно, не понимал, но был упорен до какого-то почти стоицизма, до жертвенности, перечитывал темное место три, пять, десять раз, пока наконец не достигал хотя бы тени понимания. Интернетом Жеребилов пользоваться не умел, и если встречалось ему незнакомое слово, то он старался постичь его значение