Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

ужасно долго – так, по крайней мере, казалось им самим. Спускаясь с пригорка, дважды чуть было не оступились и не выронили свою ношу и принимались злобно ругать друг друга, так, словно телу этому больше нельзя было касаться земли…

……………………………………………………………………………………………………

Марая кровью и грязью крыльцо, кое-как протолкались в двери и шумно ввалились в прихожую. Громко топая и сопя, оставляя повсюду лужи и грязные следы, проследовали в комнату и положили тело на стол, где после завтрака еще стояли чашки с недопитым чаем. Стол этот, круглый, овальной, что ли, формы, перенесли сюда еще в конце августа, вскоре после приезда, поскольку на кухне всем вместе было тесновато. Сразу несколько рук потянулись убирать со стола, чтобы не стояли рядом чашки, и осторожно, словно боясь потревожить спящего, переставили их на подоконник. Каждому малейшему их движению сопутствовала та же бессмысленная обстоятельность и ревностность священнодействия. И здесь снова ругались и обвиняли друг друга – за то, кажется, что не так был уложен спящий.

Нужно было еще что-то делать, куда-то звонить, но никто не знал куда, да никто и не думал об этом. Как это часто бывает после сильного потрясения, всеми овладело равнодушие. Убрав чашки и зачем-то отодвинув стулья, все пятеро застыли по углам, кособоко посматривая на стол. С мокрых курток на пол капала вода.

Дождь с надсадом лупил по козырьку крыши, и сквозь этот шум, как добавочное его проявление, вдали, на окраине, послышалось шараханье скорострельной пушки. Вскоре ей ответствовал пулемет – сначала одной короткой и, видимо, пробной очередью, а затем застучал, уже не смолкая.

– Что это? – шевельнулся Бобышев, стоявший у окна. – И сюда, что ли, уже добралось?

Но никто, кроме него, не обратил внимания на эти звуки, а вернее, не был способен удивиться им, и вопрос его повис без ответа.

Вдруг кто-то громко завыл в комнате, и у всех мороз по коже прошел, когда увидели, что это воет Жеребилов. Он стоял, отвернувшись лицом к стене, и медленно, как тараном, ухал в нее кулаком.

– Я хочу домой, – бормотал он, очевидно, не понимая, что делает и говорит. – Я хочу домой!

– Брось, Васька, – устало сказал Табунщиков. – Ты уже дома.

Но все забыли о Жеребилове, когда на крыльце раздался еще один страшный, истерический крик. В ту же секунду кто-то рванул ручку двери и отчаянно забарабанил в нее кулаками.

– Не открывайте! – встрепенулся Табунщиков. – Не открывайте, это она! Володя, запри дверь!

– Я уже запер, – ответил Володя, стоявший ближе всех к прихожей.

Крик снаружи повторился, еще пронзительнее; послышались рыдания, лепет, новые, слабеющие удары и – скольжение бессильного тела по двери.

– Товарищи! Товарищи дорогие! – вдруг, всхлипнув, запричитал в своем углу очнувшийся Юра.

Та, что кричала снаружи, затихла (очевидно, сорвала голос), и было слышно только, как она, бормоча что-то, тихо толкается кулаком где-то у самого порога.

Тут произошло еще одно явление, быть может, уже несколько избыточное в такую минуту. Из прихожей бесшумно, так что все не сразу заметили, как она возникла в дверях, выплыла старая хозяйка дома. Надежда Георгиевна, так ее звали, но никто из присутствующих, включая ее саму, не помнил этого имени. Бескровные губы ее были неприязненно сжаты. В глазах, зорко и осмысленно глядевших из-под мышиных бровей, не было прежнего страха перед гостями. Потревоженная шумом, бабка строго и даже властно, подлинно по-хозяйски оглядела собравшихся. Перед глазами ее предстали грязь и лужи на полу, плачущий Юра, вцепившийся в спинку стула, рыдающий у стены Жеребилов, и эта картина, судя по всему, также вызвала ее неудовольствие.

Когда взгляд старухи задержался на столе, Бобышев и Володя покосились на нее – с тревогой, ожидая ее испуга, и в то же время с невольным любопытством. Но старуха молчала. Остановившись в дверях, она смотрела на Германа с отрешенным и как будто все понимающим спокойствием – так, как никто другой в этой комнате. Вглядывалась в его черты. Не потому, что принимала его за кого-то из своих умерших родных – нет, она была в ясном уме, по крайней мере в эту минуту, но – выражая суровое смирение перед тем, что видела на его застывшем лице.

Кажется, она давно привыкла смотреть на смерть.

2013–2025