Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

другая, на улице по-прежнему никого. Но вот откуда-то сверху, с пригорка, доносится чуть слышный скрип и вскоре к пустырю выходит человек в ватной стеганой телогрейке и холстинных штанах, заправленных в кирзовые сапоги. В одной руке он держит ведро с пикетами, крашенными в белый цвет завхозом Пастернаком, в другой – квадратный кусок фанеры размером с сиденье стула. Он хмуро-спокоен и деловит, вид мертвого тела его нисколько не удивляет. Прозорливый читатель, конечно, догадывается, кто перед ним. Этот человек – автор, пора и ему, наконец, появиться на страницах этой грустной истории. Мимоходом поглядев на Германа, он ставит рядом ведро и, накрыв фанерой, садится.

Автор высок, белобрыс, на щеках клочками пробивается редкая щетина. По лицу сразу ясно: много о себе мнит. Похлопав себя по карманам, он достает из ватника смятую пачку сигарет, чиркает спичкой о кирзовое голенище и неумело затягивается. Вообще-то автор не курит, но так эффектнее, да к тому же теплее, поэтому – пусть. Попыхивая сигаретой и с непривычки щурясь от едкого дыма, внимательно разглядывает Германа. Вокруг в глубоких рытвинах на дороге пузырятся лужи, ветер качает веткой растущего у обочины долговязого… Тополя?.. Осины?.. Ну, пусть будет хоть осина…

Вот оно, значит, как. Лежишь… Отдыхаешь.

Крепко затягивается и выпускает конус дыма.

В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я.

Усмехается, сконфуженно и печально. Неловко стряхивает пепел.

Что ж, Герман, вот и закончился твой Великий поход. Будем считать, что путешествие оказалось кругосветным и, выйдя из Чекалина, ты в Чекалин же и вернулся, а поскольку финал ничем не отличается от начала, то не всё ли равно, пройдены ли все эти несчетные тысячи километров пути? Стоило ли так утруждать себя? Знаю, знаю, это довольно плоская шутка, да еще и с претензией на философию, но мне невесело, поэтому и шучу…

В сущности, я не знаю, как к тебе подступиться. В каком-то смысле ты моя убитая надежда, а сидя над трупом кого-то столь дорогого тебе (впрочем, над чьим бы то ни было), не очень-то легко подбирать слова.

Удивление и страх – вот последние чувства, которые ты испытал. Наверно, они же когда-то были и первыми. А еще стыд, маленький, жгучий, ребяческий стыд – за то, что так сильно струхнул, когда увидел, к чему идет дело. Вот ведь: никто не знал, что тебе страшно, и не мог узнать, но ты всё равно устыдился. Доли секунды хватило, чтобы все три чувства – удивление, страх и стыд – промелькнули в тебе одно за другим, и даже губы успели сложиться в глуповатую пристыженную улыбку. С этой улыбкой ты и умер – не успел придать лицу более подходящее выражение. Но именно это последнее чувство дает мне некоторую надежду. В какой-то мере оно является доказательством существования души: материя не знает стыда, она может бояться собственного уничтожения, но стыд ей неведом. Впрочем, твердолобым дарвинистам все равно ничего не докажешь, слишком уж они твердолобые. Тут нужна логическая дубина покрепче моих чахленьких силлогизмов, что-нибудь такое увесистое, платоновское, и тогда уж бить их, не щадя, пока не уверуют. И все-таки однажды мы одолеем их, вот увидишь. Еще настанет день, когда последний дарвинист выбросит белый флаг и торжественно, при звуках оркестра, вынесет на ближайшую свалку старую пыльную рухлядь своих сомнений. Это будет очень скоро – когда-нибудь.

Зябко ежится на ведре. Ветер сильнее нахлестывает ветками тополя (осины).

Господи, до чего же противный дождь! Ужасно неудобно сидеть вот так. Холодно, мокро, тучи такие низкие, плотные, что кажется, выше них уже ничего нет – только многие километры сырого беспросветного мрака. Климат в этих краях вообще скверный, особенно по части ветров. Хуже всего бывает поздней осенью и ранней весной, когда дует юго-западный, с моря – или, по-здешнему, низо́вка, – не стихающий много дней подряд. В эту пору от ветра не спрячешься нигде: шквалистый и настырный, он стучит козырьками навесов, скрипит балками и стропилами крыш, не давая уснуть по ночам, выдувает тепло отовсюду, где оно способно держаться. Еще неприятнее того суховей, злой июльский гость – этот приносит с собой из степи целые тучи пыли, которая скрипит на зубах, толстым слоем покрывает зелень в саду и подоконники в домах…

Так о чем это я? Ах да, смерть…

Видит Бог, я не хотел тебя убивать. Но я пересмотрел все ходы, подвигал фигуры и так и эдак, и стало ясно, что мата не избежать. Тебе нельзя было вырваться из Чекалина. Чекалин – сфинкс, а от сфинкса нельзя уйти, прежде не разгадав его загадки. Ты слишком поторопился, поэтому и погиб. Мне оставалось только выбрать одно из двух ружей, но одно я нарочно сделал нестреляющим. Того парня я пощадил – сберег его для других, более важных дел.

В сущности, Чекалин, как и всякая настоящая загадка, неуничтожим. Даже столетия спустя, когда целые народы и государства исчезнут с лица земли, он продолжит существовать. Ничего, что здешний селянин спивается и дряхлеет, что вокруг полно заброшенных домов. Даже когда во всем хуторе не останется ни одной женщины, способной к деторождению, последние чекалинские старухи, подобно ветхозаветной Сарре, легко восстановят его былое многолюдство. Они зачнут от своих старых и немощных мужей, но потомство их будет сильным и крепким, как те богатыри-казаки, которые пришли сюда четыре столетия тому назад. Корню нельзя погибнуть, так уж это кем-то заведено. На западе – мировое цветение, на востоке – первопричина и исток. Корень бесформен и вызывающе некрасив, дитя земли, он явно не создан для услаждения взоров, но, питающий Мировое древо, дающий силу и цвет францисковым незабудкам, он никогда и не умрет – за этим присматривает Небесный Садовник.

Признаюсь: у меня были на тебя большие планы. Великий поход непременно состоялся бы, и никакая революция, даже самая грандиозная, не смогла бы этому помешать.

У свердловского дяди вы провели бы от силы несколько недель – нарастающий позади треск автоматных очередей заставил бы вас двинуться дальше. Какие-нибудь месяцы – и вот вы уже вступаете на лед Берингова пролива. С юга, от острова Ратманова, на вас обрушивается ураганный ветер, трещат и ломаются льдины, ночью в считаных метрах от вашей палатки разверзается полынья… Но ваш ангел, в тулупе и валенках, недаром получает зарплату, и вскоре под ногами у вас вырастает мерзлая каменистая земля полуострова Сьюард, а после – тихие, едва согретые северным солнцем шоссе Юго-Восточной Аляски.

Я представляю,