Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

под руку – цитатник Мао (с очеркнутой главкой «Женщины»), перочинный ножик, коробку сухого спирта в таблетках, пачку «Норда» с единственной оставшейся сигаретой, – и рывком затянул тесемки.

В подкладку куртки шкет зашил свои скромные сбережения – несколько тысячных купюр, четыре новых юбилейных монеты и отдельно – царский серебряный рубль.

Ему очень хотелось взять трехлинейку, но пришлось удержаться: толку от нее все равно не было никакого. Кроме того, с ней ему было бы непросто добраться до Турска.

Труднее всего шкету далась прощальная записка к матери. Стоило ему подумать об этой записке, как что-то сжалось у него внутри. Со вчерашнего дня, весь захваченный новыми впечатлениями и уже одной ногой стоящий на опаленной пожаром турской мостовой, он почти не думал о матери, да и не виделся с нею: вечером, когда она пришла из магазина, он уже заперся у себя в комнате, показывая, что спит, а утром выглянул только после того, как внизу стукнула калитка; но теперь его вдруг захлестнула жалость к Нюрке, жалость, острее которой он не испытывал в жизни. Все-таки он любил мать, пусть и не так сильно, как Машу, и ему было тяжело сознавать, что он оставляет ее одну. Но Пашка и тут не дал воли сомнениям, утешившись мыслью, что все матери великих революционеров проходили через подобное.

«Дорогая мама! – крупно написал он на чистой странице, выдранной из тетради. – Когда ты прочтешь это письмо, меня уже здесь не будет. Прости, что покидаю тебя в этот трудный час. Не пытайся меня искать, это совершенно бесполезно…»

«Черт, она решит, что я покончил с собой» – подумал шкет, перечитав написанное, и в раздражении порвал страницу.

«Дорогая мама! – начал он на другом листе. – Когда ты прочтешь это письмо, я уже буду участвовать в революции…»

«Ну погоди, – возразил он себе. – Она прочтет вечером, а до революции когда еще доберешься?»

Наконец, после долгих мучений он написал следующее:

Дорогая мама! Когда ты прочтешь это письмо, я буду уже далеко. У меня есть важное дело – меня ждет Революция. Не поминай лихом! И не ищи меня, я сам с тобой свяжусь, когда придет время. Спасибо тебе за всё! Не скучай! Читай книги. Я составил тебе список (прочти все, особенно первую). Жди меня, ладно? Я когда-нибудь к тебе вернусь.

Твой Паша.

P.S. Наше дело правое, и мы победим!

P. P. S. Герцога тем пшеном не корми – у него от него живот пучит.

Он долго не решался, но все-таки, почти зажмурившись от стыда, приписал третий постскриптум:

P.P.P.S. Я тебя люблю!

Придавив листок кружкой с недопитым чаем, он схватил рюкзак и бросился наружу.

Накрапывал дождик, низкие тучи, клубясь, заволакивали верхушки высоких деревьев.

– Эй, ты! – проходя через двор, окликнул он Герцога.

Чернохвостый петух вопросительно тряхнул гребешком.

– Остаешься здесь за главного, понял?

Распахнув калитку, шкет в последний раз оглянулся, как можно суровее шмыгнул носом и – навсегда покинул дом.

Путь к революции, то есть до Турска, представлялся шкету ужасно трудным: полицейские блокпосты на дорогах, поиск обходных путей, ночевка в степи под кустом и только в самом конце, может, через много дней – вступление в охваченный боями город. Но революция (или, вернее, то, что он поспешил за нее принять) нашла его сама, и притом необычайно скоро. Едва он дошел до угла, как услышал вдали, на окраине, грохот очередей…

2

План покровцев – пополнить запасы и двинуть прочь из Турского края – был вполне разумен: за его пределами никто не подумал бы их искать, во всяком случае, в первое время. Дерзкой, но отнюдь не глупой была и другая идея: продолжить свой пиратский промысел в отдаленных восточных областях, изобильных укромными лесами. Винтики государственной машины повсюду были разболтаны неравномерно, и кое-где троица действительно могла бы чувствовать себя вольготнее. В одном только ошиблись покровцы – когда осмелели настолько, что решили действовать при свете дня.

Экипаж «Сталина» повел себя как беспечный хищник, который успокоился и залег, едва вдали затихли голоса идущих по следу гончих. Продолжительная тишина в небе, где еще месяц назад стихло рысканье вертолетов, мало-помалу убедила танкистов, что охота на них прекратилась, и этот ложный вывод толкнул их на безрассудство. Поиски с воздуха действительно были свернуты, к тому же довольно долго их затрудняла погода. Но на земле они не прекращались ни на день, и здесь, в Чекалине, преследователи наконец настигли свою тихоходную жертву.

Выследить покровцев помог житель соседнего Софьино, рыбачивший с сыном в тех пустынных местах, откуда троица двинулась на Чекалин. Увидев вдали ползущую черную точку, рыбак вырвал у мальчика детский бинокль, всмотрелся и, от волнения едва не уронив мобильник в воду, позвонил в полицию. Вскоре по следу вышла группа из трех БМП, та самая, что едва не настигла танкистов в начале сентября.

Проворные «коробочки» сели танку на хвост, когда тот уже покинул Чекалин и направился к жаховскому шоссе. Покровцы хотели заправить машину (и заодно наполнить наружные баки, дырявые, но кое-как подлатанные Пахомом), а уже потом повернуть на восток. К шоссе они двинули напрямую, по разбитой грунтовке, еще не вполне просохшей после сентябрьских дождей.

Летучий отряд быстро прошел по Чекалину, ненадолго задержался в центре и, следуя мановению клюки – беззубый старик, шамкая, показал направление, – ринулся в сторону грунтовки. Когда первая машина выходила из переулка, ее командир, бывший главой всего отряда, увидел танк в окуляры своего перископа и сразу дал по цели предупредительный залп. От танка его отделяло только широкое распаханное поле.

Уйти у покровцев не было никаких шансов: скорость БМП почти вдвое превышала их собственную. Но погони и не случилось, ибо в то самое время, когда БМП ворвались в Чекалин, танк неожиданно заглох посреди грунтовки. Максимка выжимал стартер, но бессмертный советский двигатель, исправно прослуживший им полтора месяца, не издавал ни звука.

3

Место, где заглохли покровцы, представляло собой русло высохшего ручья, некогда впадавшего в Десницу. Справа по борту танка высилась насыпь от старой дороги, проложенной в те далекие времена, когда ручей еще не пересох. Дорога эта давно пришла в непригодное состояние, насыпь зарастала кустарником и высоким бурьяном.

Здесь, у этой насыпи, «Иосиф Сталин» принимал свой последний бой. Машина встала намертво – все попытки завести ее окончились безуспешно. Пока Валик поворачивал башню, Максимка еще повозился, пытаясь прочухать двигатель с помощью воздухоспуска, и бросил. Пахом тем временем заряжал пулемет бронебойными.

В том, что никто не станет брать их в плен, покровцы уверились