Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

перед ним, разглядывая опустошенные полки. Увидев Тимофея с ружьем, она еще больше испугалась и попятилась к прилавку. Охотник не заметил разгрома на полках, не заметил и ужаса в глазах Нюрки и сразу, не понимая, что делает, наставил на нее ружье.

– Нюра… Нюра… – лепетал он, задыхаясь. – Давай поскорее… Деньги завтра…

Продавщица, дрожа, опустилась на колени.

– Не убивай, Тимофей Сергеич! Покровские все забрали! На танке!

– Не смей! – потемнев лицом, зарычал Тимофей. – Не смей клеветать на советскую власть!

И ударил потаскуху прикладом по голове, чтоб неповадно было языком трепать. Нюрку спасло единственно то, что руки у него тряслись – удар пришелся по касательной и только свез ей кожу на темени. Обливаясь кровью, продавщица заползала у него в ногах, умоляя не убивать. Но Тимофей уже потерял к ней интерес. Он обшарил пространство за прилавком и не обнаружил там ничего спиртного. Покровцы действительно забрали всю выпивку подчистую – благо, трюмы танка в отсутствие боекомплекта были достаточно вместительны. Оттолкнув воющую бабу ногой, охотник выбежал из магазина, стремительно закипая священной революционной яростью.

– Ты… Мою родину… За копейку продать… – слетали с его губ бессмысленные слова. – Ты!..

Меж тем душа Тимофея требовала водки, и он бросился дальше на ее поиски. На другом конце Чекалина, у церкви, находился еще один магазин, побольше, но туда охотник, по ощущению, мог не добежать – сердце его заходилось в бешеной скачке, и временами что-то страшное, холодное, липкое сжимало его в своих пальцах, вот-вот раздавит… Была еще рюмочная у завода, но та, во-первых, работала спорадически (хозяин ее, бывший заводской повар, который от жадности сам стоял на розливе, тоже периодически запивал), а во-вторых, открывалась не раньше обеда. И Тимофей подался туда, куда еще чувствовал себя способным добежать – к самогонщику Валюхе.

«Ты… Ты!..» – продолжал он порыкивать на бегу. А не то срывался на хохот и грозил кому-то невидимому кулаком, с удалым и бессмысленным выражением на лице. Дождь усилился, мокрые волосы прилипли к его голове, бледная лысина глянцевито отсвечивала.

Здесь-то, на полдороге к самогонщику Валюхе, и случилось то, ради чего провидение выдернуло Тимофея из его постели.

Вдруг из-за угла навстречу ему вышел чернявый хлыщ в камуфляжной куртке, вышел – и сразу не понравился Тимофею. Было в этом хлыще что-то смутно знакомое и в то же время подозрительное: лицом как будто наш, но чернявый и смуглый, как цыган, и форма на нем по виду заграничная… Нужно было непременно дознаться, что к чему, а то мало ли, какая дрянь по деревне шляется – время-то революционное! Тимофей грузно остановился, не сразу обретя равновесие после трудного забега.

– Стой! – взревел он, вскидывая ружье. – Ну-ка признавайся: ты наш или ихний?

Челюсть его дрожала от бешенства и одышки, по лицу стекала вода.

– Вроде наш, – растерянно ответил Герман.

Тимофей вылетел на него так неожиданно, что он не успел ничего толком сообразить. Он был настолько ошеломлен, что даже не сразу узнал охотника, с которым когда-то, в день своего знакомства с Машей, недолго говорил на раскопе. Впрочем, узнать его было трудно – до того невменяемый был у него вид.

Но тут, Герману на беду, сознание охотника прояснилось. «Да он же из этих!» – догадался он вдруг и вспомнил встречу своей нижней челюсти с жеребиловским кулаком.

– Врешь, мерзавец! – возопил Тимофей.

И, задыхаясь от такой неслыханной лжи, спустил курок.

Была у Германа в этот день еще одна неудача: ружье оказалось заряженным.

Приволакивая за собой сизый пороховой дымок, Тимофей затрусил дальше. Подстреленный гад еще перебирал ногами, пытаясь убежать, уползти от смерти, засевшей у него в груди, но Тимофей уже забыл о случившемся, как забыл покровцев и танк, как забыл прибитую Нюрку, в своем бессмертном забеге туда – к первоисточнику Мировой Революции…

Глава 17

Последний бой «Иосифа Сталина»

1

Шкет, конечно же, соврал Маше, когда обещал ей учиться и даже поступить ради нее в университет. Обещание это вырвалось у него бездумно, когда он рыдал перед ней на раскопе, убитый вестью о ее уходе. Увы, всё это было: и рыдания, и клятвы, и хватание за руки, и даже стояние на коленях (о, позор!), и униженные просьбы не уходить. Одного только не было – веры в то, что он исполнит свое обещание. Ведь и раньше, задолго до всей этой любовной катастрофы, вызванной приездом Германа, шкет не думал ни о каком университете: свою жизнь он мечтал посвятить революции. Теперь же, когда Маша собиралась покинуть Чекалин, судьба его окончательно определилась. Отныне революция и только революция составляла смысл его жизни! Пойти и погибнуть на баррикадах, сражаясь за новый, справедливый мир (и непременно так, чтобы Маша узнала о его гибели) – вот чего нестерпимо хотелось шкету! Турские события, потрясшие его не меньше, чем прощание с Машей, неожиданно дали ему все это: и революцию, и баррикады, и возможность красиво погибнуть под прицелом множества телекамер.

Выпуск новостей, которые он посмотрел с некоторым запозданием, уже после ухода Германа, буквально спас его: не включи Пашка телевизор, он, может быть, утопился бы с горя в Деснице или действительно поджег бы чей-нибудь дом. Но одно потрясение клином вышибло из него другое: застыв перед экраном, озаренный огнями турских пожаров, он не только воспрянул духом, но и вдруг, в минуту самого своего большого несчастья, почувствовал себя счастливым. Тогда же, тщательно все обдумав, он решил бежать из дома, добраться до города и примкнуть к одной из революционных групп…

Утром, дождавшись, когда мать уйдет на работу, шкет немедленно начал сборы. Прежде всего он стащил с чердака большой дедовский брезентовый рюкзак и отряхнул его от пыли. Был у него и собственный, школьный, но тот был слишком мал и не мог вместить в себя все необходимое. На дно рюкзака он уложил туго свернутую плащ-палатку и кое-какие теплые вещи. За ними последовала карта Турского края (военная километровка советских лет), офицерский бинокль с одним исправным окуляром (тоже дедовский) и противогаз, выменянный у одноклассника на полную коллекцию вкладышей от популярной когда-то турецкой жвачки.

Поначалу шкет не суетился, но по мере прочесывания дома на предмет нужных вещей волнение его начало возрастать. Список, который он мысленно набросал еще ночью, плыл и туманился у него в голове. В рассеянности он по нескольку раз хватал один и тот же предмет и, бессмысленно поглядев на него, возвращал на место.

«Трусишь, что ли?» – хмуро спросил он себя.

Разозлившись, он покидал в рюкзак все, что подвернулось