Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Он знать не знал ни про какой хазарский клад и в тот день пошел со всеми исключительно за компанию, слабо вникая в речи разгневанных мужиков. Бабкиных постояльцев он видел всего дважды, издали, и никакой злобы к ним не испытывал совершенно, ибо мир для него давным-давно сузился до окружности стакана. И вот – пострадал безвинно, да еще и на глазах у всего Чекалина…

Колька, сосед, который подбил Тимофея участвовать в походе на археологов, призывал это дело так не оставлять. Другие участники тоже являлись, особенно в первое время: посочувствовать страдальцу, а заодно намекнуть, что надо бы поквитаться.

– Ты это, Тимофей Сергеич, не спускай… – говорили они, смущенно отвертывая глаза. – А то что же это? Наших бьють…

Конечно, биты в той или иной степени были все нападавшие, но Тимофей был крепок, Тимофей силен… От кого же еще ждать, как не от Тимофея? Он и сам это понимал, с необычной для его состояния болезненной ясностью, несмотря на ежедневную анестезию, несколько притуплявшую его нравственные страдания. Пухло, пухло сердце охотника тяжкой обидой, ох и пухло… Однако у него было одно смягчающее обстоятельство. Дело в том, что Тимофей не мог. Мужики, затащившие его в свой отряд, застали охотника в самом начале грандиозного запоя, который без просыху продолжался до вчерашнего вечера. Тимофей был тогда в большой удаче: накануне он целый день, хлюпая забродами, таскался по заводям вдоль русла Десницы и настрелял целую прорву утки. Этим он, собственно, и жил – охотой да редкими шабашками, которые иногда подкидывали ему знакомые, другие такие же забулдыги, работавшие в полях и на мелких стройках-починках в Чекалине и его окрестностях. Добычу Тимофей сдал Алексей-Степанычу, своему постоянному покупателю, и не только сдал, но и деньги сразу получил. Алексей Степаныч был тот самый богач-старообрядец, который агитировал земляков переселиться в Мексику. Уточку, регулярно поставляемую к его столу Тимофеем, Алексей Степаныч, большой лакомка и гурман, весьма ценил и платил за нее исправно, хотя иногда и с задержкой в одну-две недели. А от Степаныча до Валюхи, который самогонкой торговал – всего полторы калитки…

Так и загудел Тимофей, загудел не на шутку, с каждым днем все глубже погружаясь на дно алкогольного омута. Жеребиловский удар в этом отношении сослужил ему некоторую службу: это был веский повод, чтобы уйти в настоящий, долговременный запой (ибо даже бывалому пьянице в таких случаях необходимо иметь моральное оправдание). Ведь теперь выходило, что он пьет не просто так, а с горя, незаслуженно и притом всенародно оскорбленный подлым чужаком, а такой запой выглядит в глазах пьяницы как нечто уже вполне законное и, кроме того, вызывает сочувствие в глазах окружающих, особенно если этот пьяница живет в деревне. Как только зловещий огонь, горевший в его душе, немного ослабевал, Тимофей вливал в себя новую порцию жгучей валюхиной самогонки. И все поглядывал, поглядывал в окно, представляя, как отправится к бабке и вломит обидчику, вот только подкрепится немного перед выходом…

Страшный двухнедельный запой, закончившийся вместе с деньгами, не прошел для охотника даром: что-то повредилось там, в его большой лысоватой голове, где и прежде было не совсем в порядке. Еще накануне, в последние дни запоя, ненадолго приходя в себя между провалами сна, Тимофей порой не сразу мог вспомнить, кто он такой, где находится, какой на дворе год. Помнил только одно: ненавистную физиономию Жеребилова…

3

Единственной относительно ценной вещью в доме охотника, до сей поры не пропитой им, был старый телевизор «Циркон», стоявший на тумбочке возле софы. «Циркон» приходился родственником бабкиному «Сапфиру», поскольку выпущен был на том же Турском электромеханическом заводе, ныне почившем в бозе, как и большинство его советских собратьев. Достался он Тимофею от покойных родителей, которые купили его, долго откладывая с получки, еще в горбачевские времена. Пропить телевизор было несколько затруднительно, ибо он уже много лет как не работал. В конце девяностых «Циркон» сначала оглох, а затем и ослеп и с того дня стоял на тумбе мертвым ящиком, включенным, однако же, в сеть – в надежде на то, что однажды он все-таки заработает, как уже случалось в прежнюю пору, когда хороший удар мог на время привести его в чувство. Лет десять назад, когда Тимофей был покрепче, да и пил поменьше, он отвез его в Жахов, в ремонт – тесть, тогда еще живой, подсобил с машиной. Толстый ремонтник вылупил на него глаза.

– Что? Вот это? Ты в каком музее его откопал?

– Починишь? – хмуро спросил Тимофей.

– Ну нет, – ухмыльнулся гад. – Неси-ка ты его, дядя, на свалку. На твое счастье, она здесь недалеко.

Тимофей забрал телевизор и отнес в машину, а потом обратно на тумбочку поставил – еще он добро на свалку не выносил. Ушлый попался гад, просто денег побольше слупить хотел…

«Потом, в другой ремонт отвезу, – договорился с собой Тимофей. – С оказией». Договорился, но понемногу забыл об этом и больше не вспоминал. Но каждое утро, прочухавшись с перепоя, шарахал по ящику кулаком – авось заработает? Это шараханье постепенно обратилось для него в ритуал, так что место, на которое опускался кулак, со временем стало светлее остального корпуса.

Пару лет назад Тимофей пытался продать телевизор польским археологам, тем самым, что позднее послужили причиной бегства машиного отца. Эти поляки, как и вообще все иностранцы, перебывавшие в Чекалине, в ту пору привлекали к себе здесь всеобщее внимание. Одни – таких было меньшинство – ненавидели их, как незваных гостей и просто чужаков, другие, напротив, безотчетно тянулись к ним, желая приобщиться к той тайне, какую всегда составляет для нас всякая иная культура. Тимофей же, одинаково равнодушный и к тайнам, и к политике, старался извлечь из интервентов сугубо материальную выгоду. Каждую субботу поляки устраивали в своем лагере на задворках музея шумные вечеринки у костра, куда, в целях поддержания добрососедства, приглашали местных. Тимофей, в числе еще нескольких чекалинских пьяниц, этим приглашением охотно пользовался. К столу было принято что-нибудь приносить, и Тимофей, стыдясь отстать от товарищей, покупал чекушечку – чтоб не совсем уж с пустыми руками. Чекушечку, конечно, было жалко, однако вложение это с выгодой окупалось, ибо у поляков она оборачивалась реками пива, недорогого вина и иных, более крепких напитков. Но такое раздолье бывало лишь по субботам, а что прикажете делать человеку во все остальное время? Как-то раз, почуяв знакомое жжение в груди, но не имея денег даже и на чекушечку, Тимофей решился на отчаянный поступок. Поглядев на милый сердцу «Циркон», с белесой отметиной