Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

каноэ. (Разумеется, в морозы драть бересту не годится.) Выбрав подходящий кусок, индеец вырезал из него квадрат со стороной в два фута и положил его в воду, кипевшую в большом котелке. Туда же он опустил и связку длинных волокнистых корней белой ели, также собранных до морозов, чтобы ранней весной можно было приняться за починку каноэ.

Оставив их размягчаться в кипятке, он наколол березовой лучины, стараясь, чтобы каждая была в полдюйма шириной и одну восьмую дюйма толщиной. Лучины он тоже положил размачиваться вместе с корой. Затем изготовил прищепки, выбрав палочки с узлом на одном конце, а другой расщепив.

Тут подоспело время снова заняться еловыми корнями. Он вынул их из котелка, отобрал все диаметром около одной восьмой дюйма и очистил их, получив пучок мягких, ровных, белых шнурков общей длиной около десяти футов.

Куонеб разложил кусок бересты как мог ровнее и обрезал его. Каждый угол он сложил вначале вдоль, потом поперек и захватил защепкой, а край обрезал так, что поперек волокна он был прямым, а по волокну полукруглым. Куонеб изогнул по нему размягченную березовую лучину и, прокалывая бересту, накрепко притянул лучину к краю так, что еловые шнуры ложились на нее ровными красивыми витками. Тазик из бересты был готов.

Итак, они обзавелись тазиком для мытья, и причина разногласий была устранена. Рольф с большим интересом принял участие в изготовлении всякой другой полезной берестяной утвари разных размеров, начиная от ковшиков и кончая плетенками для подстилки. Пока он оправлялся от ушибов, лучшее занятие трудно было и придумать, а потому он вскоре стал настоящим мастером. Когда он изготовил отличную коробочку для рыболовных крючков, Куонеб сказал:

– В жилище моего отца ее украсил бы узор из цветных игл дикобраза.

– Ага! – воскликнул Рольф, вспомнив берестяные изделия, которыми торговали индейцы, проходившие через их Реддинг. – Жалко, что у нас нет под рукой дикобраза!

– Ну, может, Скукум отыщет тебе какого-нибудь, – со смешком сказал индеец.

– Но убить Кэка ты мне позволишь?

– Да. Если ты сожжешь его усы, а иглы пустишь в дело.

– Усы-то зачем жечь?

– Так заповедал мой отец! Дым поднимается ввысь, и верховный манито узнает, что убить мы убили, но для дела, и благодарны ему.

Однако нашли они дикобраза только несколько дней спустя, и убить его им не довелось. Но об этом в особой главе.

Шкуру его со всеми дротиками они тем не менее заполучили и повесили ее в кладовой. Иглы, заостренные природой с обоих концов, словно нарочно созданы для рукоделия, но они сплошь белые.

– А как нам их покрасить, Куонеб?

– Летом красок много, а зимой раздобыть их нелегко. Но кое-какие можно.

Он тут же направился в лес, выбрал подходящую тсугу, содрал кусок коры, соскоблил нижний розовый слой и кипятил с ним иглы, пока они не стали тускло-розовыми. Ольховая кора сделала их ярко-оранжевыми, а кора серого ореха – сочно-коричневыми. Дубовые щепки, сваренные в котелке с кусочками железа, покрасили иглы в черный цвет.

– Красную и зеленую краску можно сделать только летом, – сказал Куонеб. – Красную дают ягоды, а самую хорошую – брусника. Мы ее называем ягодой скво и мис-ка-ва. Желтую получают из желтого корня[24].

Впрочем, черные, белые, оранжевые, розовые, коричневые и багровые (сваренные в смеси оранжевой и розовой жидкостей) иглы имеют множество оттенков. Крепятся иглы к бересте очень просто. В нужных местах шилом прокалываются дырки, а острые концы внутри изделия прячут под внутренней подкладкой из той же бересты.

К исходу зимы у Рольфа была готова берестяная шкатулка с крышкой, вся в цветных узорах из игл дикобраза. В нее он бережно уложил темную шкурку – залог того, что все-таки осуществится заветная, почти несбыточная мечта, которую Аннета лелеяла всю свою юную жизнь, и она наконец-то станет обладательницей ослепительного наряда из цветастого ситца, стоящего целых девяносто пять центов.

Гармонии, царившей в хижине, угрожал еще один подводный риф. Всякий раз, когда наступала очередь Куонеба мыть посуду, он просто ставил ее на пол и ждал, пока Скукум не вылижет дочиста все тарелки и сковороду. Такой экономичный способ нравился Куонебу, приводил в восторг Скукума и словно бы полностью оправдывался результатами. Однако Рольф решительно против него возражал.

– Но ведь он ест то же, что и мы, – с недоумением заметил индеец. – А если бы ты не видел, так и знать не знал бы, от воды она чистая или от языка Скукума.

При всяком удобном случае Рольф перемывал заново сомнительную посуду, но нередко такого случая не представлялось, и он не знал, как выйти из положения. Тем не менее он прекрасно понимал, что дать выход своему раздражению – значит проиграть первый раунд, а потому, убедившись, что общие гигиенические соображения никакого действия не возымели, решил прибегнуть к чисто индейским доводам.

И вот, когда они вечером сидели у огня, он заговорил о своей матери – о ее доброй силе и о всяких скверных силах, которые чинили ей вред:

– Она всегда опасалась, что собака лизнет ей руку или прикоснется к ее пище и тем напустит на нее порчу. А потом собака облизала ей руку и три ночи перед ее смертью являлась ей во сне. – Помолчав, он добавил: – Я во многом похож на мою мать.

Два дня спустя Рольф подглядел, как Куонеб, укрывшись за углом хижины, дал Скукуму вылизать сковороду, на которой они утром растапливали олений жир. Индеец Рольфа не заметил и до конца своих дней правды не узнал.

А мальчик после полуночи поднялся с постели, зажег пучок сосновых лучин, подмазал глаза древесным углем, чтобы придать им испуганный вид, и принялся бить в тамтам Куонеба, распевая:

Злой дух, отойди от меня!

Морда собачья, не тронь меня!

Куонеб в изумлении привскочил на постели. Рольф словно ничего не заметил и продолжал бить в барабан, жутко подвывая и глядя куда-то в угол. Минуту-другую спустя Скукум жалобно заскулил и начал скрести дверь хижины. Рольф взял нож, отрезал с шеи Скукума клок шерсти, сжег ее в огне лучины и продолжал завывать с устрашающей торжественностью:

Злой дух, отойди от меня!

Морда собачья, не тронь меня!

Когда ему это надоело, он