Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

все сидят, не так, как летом, когда забегали и тотчас же выбегали, а так, как сидят осенью, – кто читает, углубившись в книгу не только с головой, а и с ногами, кто неторопливо разговаривает с соседом, кто пьет кофе из бумажного стаканчика, кто покупает пирожок с картошкой и грибами у пожилой женщины с сумкой на колесиках, кто крепко спит, елозя головой по стенке, кто пригорюнился, но не так, как пригорюниваются летом – на одно или два мгновения, а всерьез и надолго, кто обнимается так, как будто летит в маленьком двухместном самолете, попавшем в грозовой фронт, а не едет в пригородной электричке, и никто не собирается выходить на следующей остановке.

* * *

В августе ночи становятся длиннее, темнее и бархатнее. Женщины любят и умеют в них заворачиваться, кутаться, искусно драпироваться (нужное подчеркнуть), невзначай выставляя из-под темного бархата то длинные тонкие пальцы, пахнущие ладаном и унизанные серебряными кольцами, то шею с трепетной голубой жилкой и ниткой жемчуга, а то и просто белеют округлым молочно-белым или сливочным плечом с тонкой бретелькой или вовсе без нее. Так они даже сами себе кажутся загадочнее, а уж нашему брату и подавно.

В августе поспевают звезды и начинают осыпаться. Они лежат в мокрой траве, еле слышно шипят, и от них поднимается к розовеющему утреннему небу тонкий разноцветный туман. Мелкие истаивают совсем, а от тех, что покрупнее, может остаться темное, оплавленное ядро – железное или каменное размером от вишневой косточки до грецкого ореха и даже до небольшого яблока. Их любят собирать влюбленные (те, у которых не получается достать висящие) и предсказывать самим себе будущее по форме впадин, трещин и выступов на поверхности ядер. Как гаруспики, но только по внутренностям звезд. Раньше, во времена дедушек и бабушек, эти ядра хранили в буфетах или украшали ими комоды, или хранили в специальных ящичках на вате, в отдельных ячейках и показывали при случае гостям, а теперь, во времена встроенных одежных шкафов, их засовывают в углы ящиков для белья или на антресоли, где потом их находят любопытные дети, и начинают ими играть, и играют до тех пор, пока не выбьют стекло или не набьют друг дружке шишки. Тогда их (звезды, а не детей) выбрасывают или их выбрасывают при переездах, или при разводах, но все это будет потом и даже потом-потом (а может, и никогда не будет), а пока время их собирать.

* * *

Тишина, еще не такая полная, в какую через месяц-полтора будут бесконечно падать последние листья или незаметно скатываться непрошеные слезы, но тишина, наполненная до краев сонным бормотанием воды в реке, шелестящим шепотом мелкого невидимого дождя и хриплым дыханием порывистого ветра из последних сил передвигающего чугунные серые и черные облака по небу, под которым стоит и не проронит ни слова хмурый еловый лес, а под ним лежит мокрая спутанная трава, а в траве ржавые листья ландышей с оранжевыми ягодами на тонких стебельках, грибы рогатики, грибы волнушки, грибы поганки, грибы мухоморы, упавшие шишки и гриб сыроежка, в бледно-розовую шляпку которой дождь наплакал немного воды, а в воде отраженное дерево, которое качается под ветром, а над деревом выпукло блестят и переливаются несколько капель неба, а по небу плывут облака и птица, а вслед за птицей ползет кто-то черный, величиной с половину булавочной головки, рожденный ползать и случайно доползший до облаков.

* * *

Ближе к вечеру, стоит только ветру подуть – весь воздух в золотом березовом и липовом шитье. И кузнечики поют так пронзительно, точно хор пленных иудеев из «Набукко». И река еще течет, но уже впадает в небо. А в нем только тонкий белый шрам от самолета. И больше ничего.

* * *

Гулял на закате по полю за околицей. Там луг, ромашки, жаворонки и коровы с телятами. На лугу заполнить голову до краев птичьим гомоном и насекомым гулом можно меньше чем за минуту, если, конечно, не слушать того, что говорит пастух коровам и даже телятам, не обращая внимания на их нежный возраст. Гулял я и думал о том, что будет с нашей деревней лет через сто. Застроят ли этот луг кирпичными, крепкими, как домики Наф‑Нафа, усадьбами москвичей или деревню забросят, разбредутся по городам и все здесь зарастет бурьяном, молодым березняком и осинником. Останется только одна полуразвалившаяся избушка, в которой будет жить седой как лунь древний старик в живописных лохмотьях. Во дворе у него будет стоять переставшая ездить и проржавевшая насквозь сто лет тому назад «Лада Калина» и в огороде будет расти лук, укроп и чеснок, успевший стать из домашнего диким и очень злым.

Только я успел подумать об одичавшем чесноке, как внезапно вспомнил, что не далее, как две недели назад, бродил я по этому лугу ровно с теми же мыслями о будущем нашей деревни. Вот только в тех мыслях двухнедельной давности не было одичавшего чеснока, а все остальное, включая старика в лохмотьях, заржавевшую машину, лук и укроп, было. Если честно, то не в первый раз со мной такое случается. Только начнешь думать о чем‑нибудь, и вдруг как током ударит – уже думал. Еще и точно такими же словами. Выходит, что мыслей, которые даны человеку на всю жизнь, не так уж и много – новые рано или поздно кончаются и приходится думать старые по второму, а то и по третьему разу. С другой стороны, можно, конечно, экономить и не каждый день думать новые мысли, а делать это хотя бы раз в три дня, и если уж взялся, то додумывать их до самого конца, каким бы ужасным он ни был, а не бросать на полпути.

И все же, как ни крути, а свежие мысли мало‑помалу кончаются. Уже сейчас их у меня осталось не так много, чтобы думать направо и налево. Некоторые мысли я думаю по несколько дней и даже месяцев. Откладываю и через какое‑то время возвращаюсь, чтобы додумать. Есть и те, которые не выходят из головы годами. И все равно – пройдет еще несколько лет и их останется совсем мало. Может быть меньше, чем пальцев на руках. Оно бы и ничего – можно старые мысли передумать на новый лад, но беда в том, что старые забылись напрочь. Ушли из головы, и митьками их звали. Внутри, в лабиринте извилин, остаются какие‑то обрывки, какие‑то смутные видения, какой‑то салат оливье, в который вместо рябчиков и раковых шеек положили докторскую колбасу и зеленый горошек. В конце