Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

два, да чтобы монады стерляди, цыган, шампанского, Грушеньки, Ларисы и пароходов водили хороводы, объединяясь в умонепостигаемый мир, – то жизнь определенно удалась бы. А настойка пусть осталась бы вологодской и горькой. Она и без цыган с пароходами хороша.

Сидишь на раскладном стуле на берегу Волги, хлебаешь, обжигаясь, из железной миски дымчато‑золотистую уху, пьешь за здоровье проплывающих барж, яхт и туристических теплоходов вологодскую горькую настойку, смотришь, как солнце подрумянивает край облака до золотистой корочки, как, облокотившись на фальшборт, курит на палубе проплывающего мимо буксира матрос, как, выражаясь языком Лейбница, монады ухи, барж, буксирного матроса, вологодской горькой настойки объединяются, образуя умопостигаемый феноменальный мир, и думаешь, что для полного счастья не хватает только, чтобы проплывающие мимо баржи, туристические теплоходы и яхты гудели бы каждый раз, когда ты выпиваешь за их здоровье… Ну хорошо. Пусть не гудели бы. Пусть хотя бы капитан высунется по пояс в иллюминатор с ответным тостом или буфетчица в нем застрянет своей накрахмаленной кружевной наколкой.

* * *

Если сделать себе бутерброд с колбасой или с сыром и выйти с ним во двор, то собака пойдет за тобой не как за хозяином, а как за бутербродом – живым и прямоходящим. Бутерброд идет и может разговаривать. Он говорит и уменьшается в размерах. Вот его уже половина, вот четверть… вот от него остался только хозяин, к которому можно подойти, лизнуть руку и с немым укором в глазах спросить: «Ну как тебе с бутербродом внутри, хорошо? Хорошо тебе с бутербродом, которым ты со мной не поделился? Ты когда‑нибудь двое суток подряд не ел телячьей колбасы? Со шпиком и фисташками – не ел?!»

И уронить на хозяйскую ладонь каплю горючей слюны.

* * *

Солнце садится. Коровы идут домой, заглядывая по пути во все палисадники. Во влажной вечерней тишине слышно, как у соседей ужинают, стучат вилками и ложками по тарелкам, гремят сковородкой на плите, что‑то говорят о вишне, которой в этом году не будет ни ягодки. Ругают последними словами проходящих мимо окон коров. Такими же словами, только поставленными друг на друга, ругают и пастуха за то, что он пьян, упал в палисадник и поломал куст пионов.

На веранде сладко пахнет только что сваренным земляничным вареньем и сушеным иван‑чаем. Хочется встать с плетеного кресла, отставить в сторону розетку с вареньем, облизать сладкие губы, захлопнуть старенький потрепанный том «Трех мушкетеров» на том месте, где «батист разорвался, обнажив ее плечи, и на одном прекрасном, белоснежном, круглом плече д’Артаньян с невыразимым ужасом увидел цветок лилии…», упасть на пол, забиться в истерике, разорвать на груди любимую, ветхую от старости футболку со львом Бонифацием из мультфильма, потому что до конца отпуска осталось всего четыре дня.

* * *

В августе, в ночь на Лукерью Большую Медведицу, парни с девками ходят собирать падающие звезды. Если не бегать друг за дружкой, не обниматься и не хохотать до упаду, то можно собрать полный подол этих звезд. Скромница найденную звезду поднесет на ладошке тому, кто ей нравится, та, что побойчее, подкрадется и засунет звезду ему за шиворот или… да мало ли куда, а уж совсем бедовая… Совсем бедовую, как домой заявится, отлупит мокрым кухонным полотенцем мать, а то и вожжами от отца ей достанется.

В августе яблочные червячки наконец выясняют, кто в яблоке главный, и те, что послабее и покороче, уползают в более мелкие и более кислые плоды, чтобы есть их день и ночь, мучаясь изжогой.

В августе между первым и вторым поцелуем может пролететь комар, а то и два. На губах после августовского поцелуя остается едва ощутимая горчинка вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду. Августовские поцелуи, хоть и не намного длиннее июльских, но послевкусие у них дольше, ярче и запоминаются они не ворохом, а каждый по отдельности. Поцелуи в августе начинают мало‑помалу теплеть, чтобы к концу осени и началу зимы стать невозможно горячими. Зимний поцелуй, оставленный где‑нибудь под шубой на шее или на плече, будет гореть еще час или даже полтора, может прожечь тонкий чулок, а ногу согреет… Впрочем, до всего этого еще очень далеко. Пока, кроме едва ощутимой горчинки на губах, вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду, ничего и нет.

* * *

Ночное небо в конце августа самое бархатное из всех. Хорошо перед сном, закутавшись в теплый женин халат, выйти в сад, пройти, не наступив на упавшие яблоки, к скамейке, лечь на нее, смотреть на звезды, курить и выпускать тонкие струйки дыма прямо в Малую Медведицу или в Кассиопею. Смотреть пристально, не отрываясь, пока они не мигнут или пока ворсинки на халате не встанут от ночного холода дыбом. Потом встать, пойти домой, раздеться, залезть под одеяло и сказать жене:

– Я сейчас, душа моя, видел две… нет, три падающие звезды. Точно кто‑то чиркал спичками с той стороны неба, и они ломались, толком не успев загореться…

Жена повернется на другой бок, почмокает во сне губами и пробормочет:

– Сколько раз я тебя просила не ложиться в постель с ледяными ногами. И коленками! Дай их сюда, я согрею. И потом сходи на кухню – убери тушеного кролика в холодильник. Он уже остыл.

* * *

Идет холодный дождь, а еще три часа назад была страшная жара, какая бывает в начале августа, и осовевшие от нее воробьи молча сидели на коньке собачьей будки с открытыми клювами. Сквозь шпалеры в беседку заглядывают мокрые, взъерошенные ветром золотые шары и темно‑синие клематисы. На столе лежит зеленое яблоко, стоит недопитая бутылка красного вина, половинка арбуза на тарелке и блюдце с черными косточками, по которым, ежесекундно поскальзываясь всеми шестью ногами, падая и снова вставая, неутомимо ползет оса. Дождь шумит, но не веселым и разноцветным летним шумом, а монотонным и белым, какой бывает только осенью. Воздух, который еще днем был влажным, душным и тяжело пах флоксами, становится свежим, мятным, немного зябким и наполняется мурашками.

Оса наконец добирается до края блюдца, переваливается через него и падает прямо в щель между досками стола, на пол, на крышку люка от погреба, в холодной пыльной темноте которого двухдневные огурцы в маленьких банках, переложенные листьями хрена, лавровым листом, зубчиками чеснока и ветками укропа, мало‑помалу превращаются из малосольных в соленые, а в больших, трехлитровых, настаивается сладкий смородиновый компот с апельсинами. В самом углу, уже оплетенная паутиной, стоит бутылка с готовой к употреблению земляничной настойкой. Никто