Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Поезд, медленно подходивший к перрону, состоял из коричневых товарных вагонов. Люди на перроне стали вставать, толпа качнулась, по перрону побежали мужчины с чемоданами и женщины с детьми. «Куда? Куда он идёт?» – закричали сразу многие голоса, никто не знал точно. «Встаём, дорогие мои, встаём!» – ласково говорил Лев Маркович детям, наклоняясь к ним и видя их бледные лица. Вожатые тоже будили детей и ставили их в пары. «Кто хочет на дорожку? Кто ещё пойдёт?» Хотела темноволосая девочка, её звали Ира, её папа работал на Минском тракторном; потихоньку Лев Маркович знакомился с детьми, узнавал их имена и кто откуда. «Встаём в пары, держитесь друг за друга». – «Пересчитайте их!» – «Тридцать, Лев Маркович!» Теперь он сам прошёл вдоль выстроившихся парами в колонну детей и в который уже раз считал их светлые, тёмные, стриженые головы. Вслед за милиционером они отправились по перрону в конец поезда.

На тёмном ночном перроне – ни один фонарь не горел – с грохотом разъезжались двери товарных вагонов и люди, толкаясь, ругаясь и крича, лезли в их тёмное нутро. Били по ногам чемоданы с углами, обитыми железом, плыли над головами дерюжные мешки, плакали дети. Они дошли до предпоследнего вагона, перед которым стоял красноармеец с винтовкой; этот вагон, как знал Лев Маркович от начальника вокзала, был выделен для эвакуации детей из пионерского лагеря военным комендантом станции Молодечно. Солдат в пилотке на бритой наголо голове отдал честь Льву Марковичу и детям и взялся за двери.

Вожатые помогали детям зайти в вагон. Перешагивая через щель между перроном и вагоном – «Аккуратно! Осторожно! Смотрим под ноги!», – заходили в вагон горнист в коротких штанах с горном в руке, девочки с теннисными ракетками, мальчики в голубых шёлковых пилотках, пионервожатые в белых рубашках с алыми галстуками. Лев Маркович вошёл последним, красноармеец заглянул в вагон, сказал: «Ну, с богом!» – и со скрежетом сдвинул тяжёлые двери.

В вагоне было темно и холодно. «Вместе, вместе, садитесь вместе!» – просил детей Лев Маркович, он хотел, чтобы они согревали друг друга. Дети были усталыми, вялыми от усталости после долгого дня на ногах, когда они сначала ехали на автобусе, а потом много часов сидели на полу в зале ожидания; у одних были сонные лица, как будто они спали на ходу и наяву, а у других, наоборот, глаза были ясные и внимательные. Вагон дёрнулся и встал, снова дёрнулся с протяжным звуком колёс и снова резко встал с громким звуком удара; так повторялось несколько раз, пока наконец поезд не пошёл, стуча колёсами и набирая ход.

Лев Маркович не спал, не мог спать. Он сидел на полу в качающемся вагоне, вытянув ноги, дети спали, подложив под головы свои мешочки, а некоторые положили головы на колени пионервожатым Лене и Риве. Лена и Рива спали сидя, боясь изменить позу и разбудить детей, они иногда открывали глаза и встречались взглядами со Львом Марковичем. Он тут же кивал им. В этом кивке было всё, что он хотел сказать: благодарность, поддержка, уважение, вера в их доброту. Они улыбались ему в ответ слабой рассеянной улыбкой и снова закрывали глаза под однообразный и нескончаемый стук колёс.

Лев Маркович рассчитывал, что они приедут в Минск в три часа ночи, детей на вокзале должен встречать автобус из горкома, который отвезёт их в комсомольское общежитие, где они переночуют; утром их заберут родители. А сам он пойдёт пешком на свою Советскую улицу и в кухне квартиры, где он жил вместе с ещё девятью людьми, на спиртовке сварит себе яйцо и заварит крепкий чай. Он переносился мыслью в свою комнату – третья дверь по коридору, напротив под потолком висят санки соседей Бальбасовых, – тесную оттого, что в ней стоял большой старинный сервант, который не был ему нужен, но который он не хотел продавать, сохраняя как память о маме. Так же как стоящие за стеклом кофейные чашки с золотым ободком. На серванте, на подоконнике, стопками в углах – книги. Тем, кто приходил в его комнату, казалось, что книги навалены и расставлены в беспорядке, но это было не так, в этом беспорядке был его холостяцкий порядок, и он отлично знал, где какая, и безошибочно мог вытянуть из стопки в углу учебник по физике для 8-го класса или «Дифференциальное исчисление и начала интегрального исчисления» Дженокки.

Потом стал думать о Перегудове, о Серёже, об их последнем разговоре тогда, в декабре, под новый, 1941 год, в тихой и тесной комнате, где светилась лампа под маминой шалью, где за окном была чёрная студёная тьма, большая чугунная батарея была раскалена и им было жарко от её тепла и выпитого коньяка. Ничем не кончилась попытка Серёжи и его коллег создать урановую бомбу, заявку отклонили, проект положили под сукно; и теперь, в полусне, в качающемся товарном вагоне, Лев Маркович думал о том, что значит попытка учёных проникнуть в атомное ядро и высвободить спрятанную в ядре и сжатую до невероятной степени энергию. В тёмном товарном вагоне, качавшемся на путях между Молодечно и Минском, он ясно представил себе слияние конусов с ураном в критическую массу, страшную скорость процесса и ослепительный взрыв над человеческим муравейником.

Как легко, с каким увлечением Серёжа говорил о том, что его бомба может уничтожить Лондон и Берлин. Даже с восторгом говорил.

Ясно помнил Лев Маркович, что Серёжа, хоть и был в лёгком подпитии после коньяка, никогда не забывал взять со стола лист, на котором он писал формулы, аккуратно сложить его и убрать в карман.

Уже давно Лев Маркович думал мысль о том, что люди делятся на тех, кто способен убить, и на тех, кто не способен. Это была одна из его заветных мыслей. Не по отношению к собственности делятся люди, а по отношению к убийству. Он думал о том, что тут, именно тут, скрыта главная тайна человечества и его истории. Существовал ли в начале начал прачеловек с дуалистическим характером, вмещавшим в себя страсть к убийству и отвращение к убийству? Лохматая образина не могла вынести этого противоречия и была разорвана на две сущности, каждая из которых зажила в истории самостоятельной жизнью. Или с самого начала их было двое – Авель и Каин, – тот, кто не мог поднять руку на ближнего своего, и тот, кто мог и любил убивать?

Лев Маркович сам не заметил, как заснул под стук колёс. Вдруг он был разбужен ударом вагонных бамперов и сильным сотрясением вагона. Поезд встал. Снаружи послышались голоса, двери с грохотом разъехались,