Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

блицкриг. Как быстры их кампании во Франции, в Норвегии, в Дании, в Греции… То, чего они не могут достигнуть быстро, они не достигнут никогда. В Англии им не удался блицкриг, поэтому они не победят Англию. У Англии есть пролив, который им не перейти, у нас есть глубина территории, которая заставит их истощиться в наступлении.

Старый маршал обиделся, что Павлов не назвал кавалерию важным родом войск. Это смешно. Я не люблю лошадей, не люблю их лоснящиеся крупы, их дёргающиеся уши, их навоз, их громоздкость и ранимость. Рыцари, закованные в железо, и лошадей одевали в железо. В этом была логика. Но в современной войне, с её ружейным и пулемётным огнём, лошадь, как крупная цель, обречена быть убитой. Она голая.

Пусть пехота поработает, расчищая танкам дорогу через передний край противника, пусть артиллерия подготовит прорыв своим огнём, пусть авиация поднимется в воздух сотнями своих моторов и прикроет танки сверху. И тогда они пойдут!

Организация взаимодействия и ввода в прорыв танков, как П. это излагал в декабре на совещании в Москве. Отлично. Я к этому плану руку приложил.

Танки наше всё.

Мы, ЗапОВО, – округ передового опыта.

Лишь в очень редких случаях можно рассчитывать одним приёмом достигнуть окончательной цели военных действий (С[25]).

Политика – опиум для стратегии (С).

Слабое наше место – связь. У нас мало радиостанций. Провода перережут диверсанты. Мы потеряем управление. Наполеон во всех своих сражениях, за исключением Лейпцига, видел поле битвы, мы будем в трёхстах километрах от фронта и не увидим ничего. Нам придётся посылать делегатов в каждую дивизию, в каждый укрепрайон, но не все из них доберутся до цели. Нам придётся действовать в условиях нарастающего хаоса против противника, который не хуже нас знает значение глубокого прорыва.

Вербовщики Фридриха Великого рыскали по стране и хватали на улицах молодых мужчин. Их согласие на службу в армии не требовалось. Было не важно, что рекрут думает и чувствует, его сознание не имело для армии никакого значения. По команде офицера он должен был повторять движения других солдат в строю – этого хватало для правильной работы механизма. Нам кажется, что современное государство далеко ушло от государства Фридриха, но на самом деле при обязательном призыве и всеобщей мобилизации всё остаётся по-прежнему. Мысли и чувства отдельного человека не имеют значения. Для массовых армий нашей эпохи сознание единицы не важно. Встань в строй и иди в ногу с другими.

Войну все ждут, и всё-таки она начнётся внезапно.

Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развёрнутыми вооружёнными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается ещё шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остаётся в этoм сoмнeнии, другая, твёрдо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развёрнутой огромная вооружённая сила. После этого остаётся только дать сигнал, и война сразу разражается в своём полном масштабе[26].

Вермахт мобилизует в том числе коммунистов и социал-демократов. Они пойдут на войну против нас и будут воевать не хуже убеждённых фашистов. Потому что в окопах у человека нет выбора.

В тылу вермахта не всё хорошо. В Германии нехватка продуктов. Рабочие недовольны. Надеются на мир с Англией. В генерал-губернаторстве нарастает сочувствие польского населения к СССР. Количество самоубийств среди рядового состава вермахта растёт[27].

Она дочитала до конца. Ещё оставалось несколько пустых страниц. Аккуратно положила тетрадь на то место, откуда взяла. Подошла к окну. Был вечер, было поздно, вдалеке горел одинокий фонарь. В квартире тишина, все четырнадцать комнат спали, а может быть, лежали без сна в тревожном беспокойстве о завтрашнем дне.

Война. Что значит война? Как теперь всё будет? Что сейчас делает Коля? Где он? Когда он вернётся? Когда он вернётся, она сразу поймёт, что это он, поймёт по звуку шагов, по тому, как решительно откроется дверь, услышит его голос, увидит его весёлое лицо, он скажет: «Твой полковник вернулся!» – а она засмеётся от счастья и скажет: «Коля, Коля, где же ты был так долго?»

В полночь Лев Маркович вышел из вокзального зала ожидания на перрон и увидел медленно надвигавшийся из темноты огромный нос паровоза с тёмной, неосвещённой кабиной машиниста. Над паровозом стояло густое облако белого дыма и кружились крошечные багровые искры. На перроне и на вокзале все огни были потушены; раз в час по перрону проходил милиционер и проверял, чтобы не было никаких огней, курящим он приказывал немедленно погасить папиросу и соблюдать светомаскировку.

Когда они днём приехали на вокзал, Лев Маркович разместил детей тесной группой на полу в углу заполненного людьми зала ожидания. «Ближе друг к другу, ближе, ребята! Садитесь теснее!» Так, сбитые в кучку, они сидели, глядя на упорно и безнадёжно стоящих в очереди к закрытой кассе людей, на мужчин в кепках и пиджаках, толпившихся у двери в коридор, ведущий к кабинету начальника вокзала; путь им теперь преграждал милиционер в фуражке и белом кителе, с кобурой на боку; он никого не пускал, но всё равно подходили новые и новые со словами: «Мне только спросить!»

Все скамейки были по-прежнему заняты выставкой поз человеческого ожидания. Склонившись вперёд, оперев руки на колени, неотрывно смотрел в пол мужчина с застывшим в отчаянии лицом; рядом с ним, с маленьким мальчиком на коленях, сидела его жена в синем платье в белый горошек. С утра – как далеко было это последнее счастливое довоенное утро – она ещё успела завить волосы на бигуди. Мальчик спал, но иногда открывал глаза, непонимающе смотрел вокруг себя и засыпал снова. А в дальнем углу вокзального зала, на скамейке у туалета, куда всё время заходили и откуда выходили люди, неподвижно, как статуя, сидел большой солидный мужчина в крупных роговых очках, в строгом сером костюме и с портфелем в руках. Он не вставал со скамейки, чтобы не потерять места, и терпеливо ждал, когда его вызовут к начальнику вокзала, потому что о нём должны были позвонить из обкома. Он не знал, что обком стоит разгромленный и пустой, с выбитыми окнами.

В