Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Они стояли на просёлке среди уходивших во все стороны полей. Здесь их пути расходились: группе Тупицына налево, Курносову направо. Секретарь обкома Тупицын пожал лейтенанту Курносову руку.

– Увидимся в Бресте, лейтенант! – сказал Тупицын, у которого карманы пиджака, надетого на голое тело, выпирали и отвисали под тяжестью. Несколько часов назад, в спешке, панике и под обстрелом уходя из горящего обкома, он из сейфа в своём кабинете забрал паспорт, партбилет и два пистолета. Во внутреннем кармане пиджака у него был блокнот, в котором он по пути, когда они сидели в кустах на окраине, карандашом коротко записал подробности того, что происходило в городе и обкоме утром. Это он сделал на случай своей гибели. – Через пару дней Красная армия сорганизуется и выбьет их. Заходи в обком.

– Ты слышал? – сказал Курносов высокому милиционеру. – Запомни. Пропустишь меня к товарищу первому секретарю!

Он слышал свой голос как будто со стороны и сам удивлялся тому, что может говорить так спокойно.

18

Через час пути он увидел впереди коричневый забор военного городка, увитые зеленью ворота и красные крыши казарм. За забором громоздились бетонные плиты, трубы, бочки вара, штабеля арматуры, доски, брёвна. Чуть дальше мрачными серыми тушами высились три бетонных, ещё не обсыпанных землёй дота с чёрными прорезями бойниц. Всё было разрыто, земля зияла огромными ямами – к сентябрю тут должны зарыть, сняв с них моторы и трансмиссии, старые танки Т–18 с 45-миллиметровыми пушками так, что башни их окажутся вровень с поверхностью земли. Построят тут и казематы для противотанковых пушек, и пулемётные гнёзда. Потом прибудут пульбаты и займут укрепления. Но это к сентябрю, а пока через канавы и вынутую из них землю были проложены мостки и переброшены доски.

Дальше был плац с белой разметкой по асфальту, танки Т–26 стояли на плацу в ряд, тёмно-зелёные, угловатые, состоящие из резких граней брони с рядами заклёпок, с высоко поднятыми над корпусами башнями и короткими пушками, торчащими из башен. Что-то праздничное было в выстроенных по линейке идеально чистых, в свежем окрасе танках, и что-то странное было в военном городке, который со всех сторон обтекали бесчисленные колонны немецкого вторжения и который чудом ещё не разбомбили эскадрильи «юнкерсов», «хейнкелей» и «дорнье». Танкисты в шлемах и комбинезонах стояли на броне и делали что-то, чего Курносов понять не мог.

Солдат в обмотках и с винтовкой за спиной подвёл его к высокому человеку в чёрном комбинезоне и сапогах, стоявшему на краю плаца. Человек имел генеральские петлицы и короткую щёточку усов над верхней губой.

– Ну что, лётчик? – сказал командир УР–12 генерал Попов. – Сбили тебя?

Курносов хотел ответить, что нет, не сбили, он дошёл до аэродрома с отказом мотора и посадил самолёт, но вдруг вспомнил мёртвое лицо полковника Авраменко и ничего не сказал. Молча он достал из планшета и передал генералу продолговатый пакет с сургучной печатью. Движения Курносова теперь не были парадно-чёткими, как несколько часов назад в штабе округа, в кабинете командующего; была в нём сейчас заторможенность очень сильно уставшего человека, долго шагавшего на солнцепёке; правой рукой он двигал через силу и чувствовал боль в ребре.

Генерал с короткими усами взял пакет, сломал печать, вытащил лист бумаги и быстро проглядел его.

Потом снова и как-то иначе посмотрел на лётчика.

Молодой лётчик стоял перед ним, невысокий, широкоплечий, в лётном шлеме, со сдвинутыми вверх очками, со светлыми прядями, прилипшими ко лбу, с тёмными пятнами пота на гимнастёрке, в измазанных болотной грязью мокрых ботинках, и в глазах его было что-то такое, чего сорокалетний генерал, всю свою жизнь готовившийся воевать, но пока что не воевавший ни дня, ещё не видел в глазах людей.

В пакете, который принёс ему этот маленький лётчик с большим планшетом и в грязных ботинках, был приказ: немедленно по получении выступить всеми наличными силами в направлении Брест, продолжить движение в направлении Чернавчицы и отбить у немцев Малые Зводы.

Деревню Малые Зводы генерал Попов знал и дорогу к ней знал. Ничего в приказе не показалось ему трудным для исполнения.

– Сейчас закончим и поедем отбивать, – весело сказал он и кивнул на танки, по которым, по-мальчишески перекликаясь, гукая и аукая, лазили и прыгали его люди. Вёдра с густой белой краской стояли на асфальте. И тут только, следя за движением кисти в руке ближнего к нему танкиста, стоявшего на броне, Курносов понял, что они делают.

Танкисты писали на башнях: «На Берлин!»

– Ездил когда-нибудь в танке?

– Никогда, товарищ генерал!

– Залезай!

Курносов полез на танк. Ребро болело, он старался не показывать виду. Опустив ноги вниз, в открытый люк, на секунду задержался на башне, оглянулся назад и увидел выпускающие сизый выхлоп танки, с рычанием выезжающие на дорогу. Была в этих угловатых, с короткими пушками, со сдвинутыми влево башнями танках какая-то такая сила и уверенность, что Курносову сразу стало легче на душе; и жёлтый продолговатый пакет, который он доставил генералу Попову, и весёлое лицо генерала, и его короткие жёсткие усики, и его ободряющая улыбка, когда он смотрел, как Курносов неловко лезет на танк, – все эти события и впечатления, сливаясь, как-то удаляли и отстраняли от Курносова то, что он видел в лесу.

Тут танк так резко взял с места, что Курносов чуть не слетел с башни; удержался и быстро нырнул в люк, в темноту и грохот ревущей, рычащей, воющей стальной коробки, которая с бешеной скоростью понеслась по узкой ленте шоссе, дробно стуча траками по асфальту.

Курносов, сжавшись, сидел на железе, вжавшись плечом в угол железа, рукой держась за какую-то скобу, ощущая сломанным ребром удары и толчки, сопровождавшие движение танка; несмотря на то, что он шёл по ровному шоссе, его сильно трясло.

Рёв двигателя так густо наполнял железную коробку, что казались невозможными никакие другие звуки; и всё-таки он расслышал, как весело закричал генерал Попов, придвинув к нему своё лицо с весёлыми смеющимися глазами и короткой щёточкой усов над верхней губой:

– Нравится тебе в танке, лётчик?

Самому генералу явно нравилось в танке.

Курносов кивнул, соглашаясь.

Но лётчику не нравилось в танке.

Он, привыкший летать в открытых кабинах, плохо себя чувствовал в тесной темноте. Он, привыкший видеть километры воздушного простора, здесь, прямо перед своим лицом видел только непонятные очертания механизмов. Он, умевший ориентироваться в воздухе, сейчас не понимал, где находится и куда несётся грохочущая и ревущая десятитонная махина. Но махина неслась,