Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

По поручению Правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне, интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Расходились по комнатам в молчании, задумчивые, подавленные. Притихла квартира, притихли все четырнадцать комнат, словно люди забились по углам и спрятались там от того, что надвигалось на них. Даже на кухню никто не выходил. И дядя Вася, по воскресеньям чуть ли не полдня проводивший на табуретке на лестничной клетке – может рабочий человек отдохнуть, посидеть с папиросой спокойно? – тоже ушёл к себе и тихонько постукивал там молоточком по подошве ботинка. Он был сапожник и брал работу на дом.

Она вернулась в комнату, снова забралась с ногами на диван, открыла на коленях книжку, глаза рассеянно заскользили по странице: «Что же сегодня случилось? Неужели эта бегущая к морю река навеяла на неё эти странные мысли? С каким смутным предчувствием следила она за ней! Куда хотелось ей плыть? Зачем понадобилась ей австралийская собака динго? Зачем она ей? Или это просто уходит от неё её детство? Кто знает, когда уходит оно!» С трудом, как сквозь сон наяву, доходили до неё слова, она прочитала их ещё раз и поняла, что уже читала это место. Перелистнула несколько страниц, нашла место, где остановилась, но не могла сосредоточиться, не могла вернуться в книгу, которая всего полчаса назад казалась такой интересной. Подняла голову, обвела взглядом комнату – тесную, между столом под матерчатой скатертью с бахромой и стеной не пройдёшь, у двери этажерка, у другой стены большой платяной шкаф, стулья со спинками в форме лиры, на столе вазочка голубоватого стекла… всё такое знакомое, близкое, как будто эти вещи и были она, её жизнь.

Вдруг какое-то странное, новое для неё чувство сгустилось в ней, никогда раньше она ничего подобного не испытывала. Твёрдый ком возник и застыл в груди, он давил на сердце так сильно, что на глазах внезапно выступили слёзы; не понимая, что с ней, она испуганно смотрела вокруг себя, хватаясь взглядом за вещи, но они, только что близкие и тёплые, вдруг отдалились, стали чужими и холодными. Не понимая, что с ней, растерянная, она сидела, поджав ноги под себя, на диване и чувствовала острую, режущую тоску и боль в груди.

Было без четверти час дня, светлого воскресного дня, на который у них с Колей были хорошие планы. Она любила эти долгие воскресенья безделья, когда они утром неспешно пили чай и болтали о всяких всячинах, он рассказывал ей о новейших, фантастических танках с двумя башнями, которые умели сбрасывать гусеницы и на колёсах нестись по шоссе быстро, как автомобили, а она ему о новинках литературы, о стихотворениях Багрицкого, о коротких рассказах американца Хемингуэя. Ничего не было общего между танками и книгами, а им всё равно было интересно друг с другом. А вечером можно пойти в кино.

Ком, окаменевший в груди, медленно уменьшался, сердце отпускало, но то чёрное, что вдруг нахлынуло и захватило её, не уходило, оставалось. Ещё долго она чувствовала горячую влагу на ресницах.

Вечером, в шестом часу, она оделась, открыла дверцу шкафа, посмотрела на себя в старое, по краям усыпанное точками ржавчины зеркало. Из зеркала смотрела на неё молодая женщина в белом беретике, в чёрной безрукавке и тёмной длинной юбке. Тоненькая, как девочка, с огромными чёрными глазами. Не скажешь, что учительница, так молодо она выглядела; в школе директор и завуч другим учителям говорили «вы», а ей «ты». Она и правда не чувствовала себя взрослой, ей казалось, что её весёлое лёгкое детство продолжается, детство с куклами, турпоходами и фокстротом, который они танцевали с подружками, передразнивая взрослых и хохоча от восторга. Вот в такую женщину-девочку, легкомысленную учительницу двадцати трёх лет и влюбился Коля, а первыми цветами, которые он ей подарил, был маленький букет ландышей, перевязанный голубой ниткой; он не знал, что нитку и засохший лист из этого букета она хранила в своей пудренице.

Она вышла на улицу – ничего необыкновенного на улице не происходило, как будто и не было выступления Молотова в двенадцать часов дня, – шли люди, мужчины в пиджаках и кепках, женщины в платьях и босоножках, прошёл человек во френче, с портфелем в руке, на углу стояла телега, запряжённая лошадью с шорами на глазах, с телеги бородатый мужик торговал картошкой. «Надо купить картошки», – она вспомнила, что в ящике под подоконником картошка