Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

— Я-то согласен, но факт остается фактом: нож — это нож.

Я сжал зубы.

— Подробностей я не знаю, — сказал он тише. — Но дело Юмэ-тян ушло в прокуратуру. Ей дали испытательный срок. Все то время Сасаки-сан был рядом с ней, каждый день. Поддерживал, оберегал. Благодаря ему она и оказалась здесь, в баре. Три года назад, когда ей было девятнадцать. Из-за всего этого, наверное, она сначала вообще не доверяла людям.

Незнакомая Юмэ-тян проступала все отчетливее в словах Исао-сана. Я словно видел ее: отпечатки чужих пальцев на коже, хриплый сдавленный крик в тесной комнате караоке. Я зажмурился, будто желал отогнать эти образы.

— У нее ведь не было семьи, — тихо сказала Наташа-сан. — Вот она и смотрела на Сасаки-сана как на отца.

Исао-сан ничего не ответил. Он молча допил «Хоппи» до дна и с грохотом поставил кружку на стойку. Мужчина замолк, его голос оборвался, словно что-то внутри него сломалось. Я молча уставился на кошачье генеалогическое древо. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку… Черты их мордочек расплывались, и я ничего не мог с собой поделать. Казалось, они смотрят на меня, прося помощи: «Что же теперь будет? Как нам быть?»

Но я понимал, что нельзя утонуть в этом горе. Понимал, что Юмэ-тян нужно вернуть. Эта мысль горела внутри подобно яркому огню.

Я впервые узнал, что свидания с заключенными какое-то время были невозможны. И даже потом, поскольку я не был ни родственником, ни ее коллегой, а лишь случайным клиентом бара, разрешения пришлось ждать очень долго. Только когда у нее появился адвокат — друг Исао-сана — и Юмэ-тян перевели в дом предварительного заключения, я смог ее увидеть.

Толстая акриловая перегородка разделяла нас. Я никогда не был в таких местах, и чувства переполняли меня до предела. Следуя за надзирателем, я несколько раз был на грани того, чтобы разрыдаться. Юмэ-тян вышла в черном спортивном костюме. Она не встретила меня взглядом, все время смотрела в сторону. Я подумал, что, может, дело в присутствии надзирателя. Но она не реагировала ни на одно мое слово.

И тогда я вспомнил, как она смотрела на меня при нашей первой встрече. Вспомнил тот день, когда я случайно распахнул дверь странного бара. «Бесстрастная, никогда не улыбается», — подумал я тогда. Сейчас передо мной сидела именно та Юмэ.

Поскольку надзиратель внимательно следил и что-то помечал, я не сказал ни слова о кошках, не вспомнил ни о рисунке кошачьего древа, ни о нашей книге стихов. Я произнес только:

— Когда… все закончится, пойдем есть турецкую еду, хорошо?

Юмэ не кивнула. Только левый глаз ее слегка дрогнул. Затем она повернулась к надзирателю:

— Извините. Этот человек не настолько мне близок… такие разговоры смущают меня.

— А? — надзиратель растерянно посмотрел в мою сторону. — Что делать будем?

— Юмэ-тян… — выдохнул я и коснулся пальцем акрила.

Только тогда она впервые посмотрела на меня. Ее голос прозвучал четко и был похож на удар ножа:

— Это доставляет мне неудобство. Не могли бы вы вообще больше не приходить?

Левый глаз ее все так же был направлен на меня, но взгляд оставался холодным. Совершенно пустым.

Я сглотнул, несколько раз кивнул и поднялся со стула:

— Прошу прощения за беспокойство.

Юмэ тоже встала и, словно подталкиваемая надзирателем, ушла по коридору.

Обратную дорогу я почти не помнил. Я не поехал ни в Синдзюку, ни в Такаданобаба. Сидел в какой-то случайной забегаловке, пил до беспамятства. А потом уснул на скамейке в незнакомом парке, глядя на неподвижные звезды.

Что же происходило в душе Юмэ-тян? Тогда я не мог этого понять. Казалось, те мгновения, когда мы смотрели друг на друга среди руин, засосала зыбучая пустыня. Они исчезли, будто их и не было никогда. Но рушился не только Синдзюку. Мы с ней, верившие друг в друга, словно в единственное прочное в мире, тоже рассыпались в песок, уносимый течением. От этой мысли я не мог избавиться, как ни старался.

После того разговора я трижды писал Юмэ в следственный изолятор. Знал, что каждое письмо проверяют, и потому не упоминал ни слова о кошках. Мне казалось, что даже самый безобидный намек на них может быть истолкован против нее, ведь именно кормление кошек в руинах могло стать одним из пунктов обвинения.

Но писать, вычеркнув из письма кошек, оказалось невыносимо, ведь именно благодаря им мы встретились, говорили ночами, собирали стихи для будущего сборника. Без кошек не оставалось и тем для разговора. Я писал о пустяках: о работе, о завсегдатаях, о мелких хлопотах повседневности. Писал с одной-единственной целью: чтобы она знала, что я жду ее, несмотря ни на что.

Ответа, однако, не было. Я даже не знал, дошли ли до нее мои письма. Работа тем временем начала захватывать все больше пространства моей жизни.

Новости сутками передавали сводки о японских военных и гражданских полицейских, отправленных в Камбоджу. Моей задачей были репортажи об их семьях, оставшихся в Японии. Конечно, я молился, чтобы с ними ничего не случилось, но, если бы вдруг произошло нападение, если бы случилась перестрелка, это могло бы стать первым боевым столкновением, выходящим за рамки конституции. Было ясно: Япония стоит на пороге нового времени.

Однажды сотрудник новостного отдела радио «Вакаба» сказал:

— Если появится возможность, поедешь в Камбоджу.

В отличие от телевизионных корпораций, радиостанции не имели зарубежных филиалов. В качестве специальных корреспондентов выбирали кого-то из своих, кто соглашался поехать. Но в «Вакабе» людей всегда не хватало, и на этот раз выбор пал на меня.

Решение еще не было окончательным, но, беря интервью у семей миротворцев, я уже начал готовиться к поездке. Нашел старые учебники, по которым занимался в университете, снова принялся за английский, вызубрил несколько фраз на кхмерском. Хотел быть готовым, хотя не понимал, к чему именно следовало готовиться.

Суд над Юмэ начался в самый разгар этой суматохи. Я даже не знал, что слушания идут. Когда мою командировку в Камбоджу утвердили, я, будто стараясь убежать от страха перед минами и джунглями, зашел в «Каринку». Там Исао-сан и Наташа сказали, что были на суде в качестве свидетелей. Так я узнал, что все уже началось — без меня. Меня будто окатили ледяной водой: выходит, я и вправду всегда был здесь чужаком. Но я, конечно, не произнес ни слова. Я просто сидел и ждал, не задавая ни одного вопроса, — ждал, пока не подошло время последнего поезда и большинство посетителей не разошлись. За стойкой сидели Гэта-рок и Тамаго-сенсей, но мы не обменялись ни словом. Особенно когда разговор затрагивал Юмэ. Я молчал, уставившись на рисунок кошачьего древа на холодильнике. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку — их мордочки казались живыми