Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

Когда Наташа ушла на ночную смену, а в баре остались лишь я, Исао-сан и какой-то пьяница, он тихо наклонился ко мне:

— Условного добиться не удалось, — прошептал он, подбирая слова, будто выкладывал их одно за одним из тяжелого мешка. — Судья сказал, что есть основания для снисхождения, но, учитывая прошлое… три года. Тюрьма. Хотя в зале заседания ей все сочувствовали… Мой друг, адвокат, думает, что, может быть, выпустят года через полтора…

— Полтора года… — я выдохнул, слова повисли в воздухе. — Все это время Юмэ-тян…

— Юмэ-тян все рассказала, — продолжил он. — Все, что было. Как родители ее бросили, как она потеряла младшего брата, как, живя в приюте, начала верить кошкам больше, чем людям. Как ухаживала за кошками в одной из комнат старого отеля напротив. Сказала, что они были ее семьей. И что весь корм она покупала сама, складывала там, в руинах.

— Все… сама?

— Угу, — кивнул Исао-сан. — Так и сказала: все делала одна.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Я лишь молча допил «Хоппи», который Исао-сан налил щедрее обычного. Черты кошачьих мордочек снова расплылись — и я уже не пытался удержать их в фокусе. В ту ночь у окна никто не появился. Исао-сан, вытирая кружку, тихо произнес:

— Раз отеля больше нет… и Юмэ-тян нет… наверное, и кошки сюда больше не придут.

А потом я уехал в Камбоджу.

Командировка длилась около месяца.

Там, на земле, где двадцать лет люди убивали друг друга, теперь стояли войска со всего мира — разоружали тех, кто еще недавно сражался насмерть. Я снимал репортажи о беженцах, возвращавшихся из лагерей у тайской границы. Видел людей без ног, подорвавшихся на минах, детей без рук — тех, кто однажды потянулся к яркой игрушке, оказавшейся ловушкой. Мы делили одну пищу в лагерях ООН, спали под одним небом.

Иногда, глядя на закат над заминированными полями, я думал о своем будущем. Разве все это просто материал для репортажа? Может, стоит рассказать обо всем в книге, пускай своими словами, но чтобы это услышал хоть кто-нибудь? Наверное, в этом и был тот путь, о котором когда-то говорила Юмэ среди руин: работа, которая достигает души отдельного человека.

В день возвращения из Камбоджи, не заезжая домой, я направился в Синдзюку. Шел без цели, пока ноги сами не привели меня в знакомый бар. На кухне был только Исао-сан. Мы немного поговорили о Камбодже, о минах, о войне. Потом я спросил:

— Котики появляются?

Он покачал головой.

— Очень редко, — пробормотал он и кивнул на окно. — Мамэтаро, Поп… Остальных не видно. Хотя их раньше было так много…

Мы оба повернулись к рисунку на холодильнике. Некоторое время просто смотрели на нарисованных кошек, на пустое пространство между ними.

— Адвокат говорит, — произнес наконец Исао-сан, наливая мне крепкий «Хоппи», — после свиданий он понял одно: Юмэ-тян не хочет нас видеть. Да что там — не хочет. Никогда не хочет…

Я опустил взгляд на янтарную жидкость в своей кружке.

— Почему, как думаешь? — спросил я тихо.

— А кто ж ее знает, — тяжело вздохнул Исао-сан. — Может, что-то внутри у нее надломилось. Потеряла то, во что из последних сил верила. Наверное, и правда решила, что кошки лучше людей.

Выходит, отвергла и меня тоже?

Именно это я хотел сказать, но язык не повернулся.

Я все еще цеплялся за мысль, что, может, все не так, как кажется. Может, где-то глубоко в душе у Юмэ по-прежнему живет то, что связывало нас. Но теперь ничто больше не указывало на это, и надежда меркла. Я продолжал писать письма в тюрьму: ни одно не вернулось, но и ответа не было. Просил о свидании — отказ. «Она сама против», — повторяли сухо чиновники.

Рисунок кошачьего древа все еще висел на холодильнике в баре. Мамэтаро, Муку, Коко…

Сначала посетители иногда спрашивали о Юмэ. Потом стали задавать вопросы реже и реже. А со временем и Исао-сан перестал упоминать ее.

И вот как-то ночью, почти через три года после того, как все случилось, Исао-сан, сидя за стойкой с кружкой «Хоппи», сказал мне будто между прочим:

— Я уже сказал вчера Наташе и Тамаго-сенсею… Юмэ-тян, оказывается, на свободе.

— Что? — не поверил я.

— Вот так, — пожал он плечами. — И непорядок, согласись. Мы ж переживали, волновались, ждали. А она вышла и ни разу не позвонила. Хоть бы словечко замолвила!

В тот вечер в баре был только Ра-сан. Он сидел в углу, прижав к груди флейту, и дремал над стопкой с сётю. Убедившись, что он спит, я наклонился к Исао-сану:

— Откуда вы узнали?

Он назвал имя своего друга — адвоката, который вел дело Юмэ.

— Значит, от него…

— Угу, — Исао-сан кивнул. — Только он толком ничего не сказал.

— А где она теперь живет?

— Кто ж ее знает.

— Совсем не знаете?

— Ни слуху ни духу. Адвокат, наверное, знает, но он педант, язык за зубами держит. Видно, она сама попросила никому ничего не говорить. Так что, — он пожал плечами, — нам ее пристанища не откроют.

Я не нашелся что ответить. Только пил. В тот вечер почему-то заказал охлажденное саке, а не свой привычный «Хоппи». Смотрел на прозрачную жидкость в чаше и молчал.

— Послушай, Яма-тян… — сказал Исао-сан, неловко потирая ладонью шею. — Хочу с тобой посоветоваться.

— Да… о чем?

— Что делать вот с этим? — он ткнул пальцем в рисунок кошачьего древа, все еще висевший на холодильнике. — Держать его тут просто невыносимо. Сердце ноет… Даже Мамэтаро больше не заглядывает.

Я промолчал. Исао-сан немного постоял в раздумьях, будто ждал, что я скажу хоть слово, потом взглянул на меня, будто прося молчаливого согласия, и сделал шаг к холодильнику. Вдруг откуда-то из тишины раздался голос:

— Давайте… отпустим ее.

Мы оба обернулись. Это был Ра-сан — тот самый, что вечно играл на своей флейте или трубе и почти никогда не говорил. Он сидел облокотившись на стойку, и лицо его, измятое и уставшее, казалось тряпицей, забытой в углу.

— Отпустим Юмэ-тян… — повторил он. — Давайте отпустим… — в голосе его дрожали слезы.

Исао-сан, не говоря ни слова, кивнул. Я тоже тихо сказал:

— Хорошо, давайте отпустим.

Исао-сан подошел к холодильнику, снял лист с рисунком котов, долго держал его в руках, потом аккуратно сложил пополам и убрал в стойку. Ра-сан опустил голову и снова уткнулся в свою флейту.

Он сказал «отпустим». Но я знал, что на самом деле забыть не получится. Пока я пишу — не для всех, а для кого-то одного, — я не смогу вычеркнуть из памяти человека, который когда-то указал мне этот путь.

Но я решил, что с этой минуты перестану