Кладбище нерассказанных историй - Хулия Альварес

Несмотря на все свои усилия, каждодневный распорядок и истории, которые я рассказываю себе, чтобы избежать правды, я чувствую, что теряю надежду. Я убеждена, что никогда не воссоединюсь с дочерью. Как часто напоминала мне sœur[314] Одетта, единственный непростительный грех – это не верить, что Господь найдет возможность тебе помочь. Если так, я проклята. Жизнь стала невыносимой.

В отчаянии я действую… Я не хотела, чтобы Одетта узнала эту тайну, поэтому унесла ее с собой в могилу. Теперь я могу рассказать. Наша смотрительница – как у нас говорят, un alma de Dios[315], сдержанная женщина, которая держит язык за зубами, в отличие от писательницы, которая хотела дать мне возможность высказаться. Я не хотела обнажать душу. Я хотела укрыться в безвестности. Я хотела тишины.

Однажды ночью меня охватывает мрачное настроение. Я достаю пузырек с таблетками от nervios[316], который приобрела на родине, где в аптеках можно купить все что угодно. Я глотаю их одну за другой, как конфеты, мои любимые мятные леденцы. Для верности набираю теплую ванну: я планирую лечь в нее, чтобы, если таблеток окажется недостаточно, потерять сознание и утонуть. Я забываю выключить воду, и постоялица из номера этажом ниже звонит на стойку администрации. У нее протекает потолок. Уже поздно, разнорабочий ушел домой, поэтому дежурный администратор посылает Аристида наверх проверить, в чем дело.

Тот стучит, затем колотит в дверь, выкрикивая мое имя. Не получив ответа, он пытается войти с помощью своего универсального ключа, но я из предосторожности заперлась на цепочку. Аристид бросается по коридору к пожарной лестнице, проползает по карнизу, забирается в окно и спасает меня в самый последний момент. Меня срочно увозят в больницу, где мне промывают желудок. Аристид остается на ночь у моей койки на случай, если понадобится переводчик.

На следующее утро в больницу заявляется встревоженный консул. Придется уведомить дворец. Не стоит и пытаться скрыть мою передозировку. «Эль Хефе наверняка оторвет мне голову, – горько жалуется чиновник. – Как вы себя чувствуете?» – спрашивает он, спохватившись.

«Пожалуйста, уходите», – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

«Донья Бьенвенида, прошу вас, поймите, меня привела сюда забота о вас». Он добавляет, что «Эссекс-хаус» уже уведомил консульство, которое платит по счетам, о том, что оно несет ответственность за весь ущерб, причиненный их имуществу; испорченный водой пол необходимо будет отремонтировать. Еще несколько жалоб. Кроме того, в «Эссексе» мне больше не рады, консулу придется подыскать мне новое жилье. Сколько неудобств причинило ему мое отчаяние!

Я выхожу из себя. «Убирайтесь!» – кричу я. Мне почти жаль этого человека, который убегает, как испуганный зверек.

Аристид сидел за моей дверью, чтобы не мешать. Когда он заглядывает проверить, все ли со мной в порядке, я рассказываю ему, что отель больше не желает меня принимать. «Принимать вас? – фыркает он. – За пятьсот долларов в месяц!» До этого момента я не знала, сколько Эль Хефе платит за мое проживание.

До выписки я провожу несколько дней в больнице. Аристид навещает меня ежедневно, Сандрита и Чела заезжают по дороге с работы домой. Еще один посетитель – молодой доминиканец, который в ожидании подтверждения своего иностранного медицинского диплома работает на моем этаже помощником врача.

«Доктор Мануэль Круз», – представляется он. Когда я упоминаю, что в клинике в Сантьяго, где я наблюдалась, был врач с таким именем, его лицо напрягается. «Я не имела удовольствия с ним встретиться, но сотрудники отзывались о нем крайне высоко», – добавляю я.

«Круз и Мануэль – распространенные имена», – напоминает он мне, списывая это на совпадение. Этот Мануэль Круз неохотно рассказывает о своей семье: его отец умер, братья и сестры разъехались, он не поддерживает отношения с родней – все это очень странно для доминиканца. Но, возможно, его тоже заставили бежать какие-то мучительные обстоятельства. Вероятно, мои вопросы бередят старые раны, поэтому в моем присутствии он ведет себя сдержанно. Нам, иностранцам, часто становится неловко от личных вопросов, которые задают американцы. Но у нас принято спрашивать других латиноамериканцев, оказавшихся в этой стране, откуда они родом.

По-испански говорит еще одна сотрудница больницы – пожилая женщина с длинным узким лицом, в хорошем смысле похожим на лошадиное, и короткими седыми волосами, в которой, как и во многих пожилых американках, есть что-то бесполое. Доктор Бил служила в медико-санитарном подразделении во время гражданской войны в Испании, где и научилась испанскому, на котором разговаривает с сильным акцентом. Она никогда не была замужем (по ее словам, таков ее собственный выбор – я никогда не слышала, чтобы женщина открыто признавалась в этом) и полностью посвятила себя своей профессии: ее любовь – медицина. Она давно уже вышла из того возраста, чтобы так много работать, но никогда не уйдет на пенсию. Чем еще она могла бы себя занять?

Услышав мою историю от доктора Круза, однажды днем она заглядывает ко мне.

Доктор Бил не из тех, кто боится высказывать свое мнение. Она устраивает мне выволочку. Однажды я воссоединюсь со своим ребенком, и маленькой Одетте как никогда нужна будет мать. О да, по ее словам, она знает все об Эль Хефе. Покончив с собой и с моральной точки зрения оставив свою дочь сиротой, учитывая, за каким чудовищем я была замужем, я только усугублю ее страдания. Эти слова придают мне решимости. Я твердо намерена оставаться в живых.

Доктор Бил дает мне свою визитку и приглашает приходить к ней в consultorio[317], если мне понадобится поговорить. Прежде чем покинуть больницу, я хочу поблагодарить доктора Круза за его заботу. Он давно не заходил, возможно, его отпугнули мои вопросы. Я подозреваю, что профессиональные амбиции Мануэля – не единственная причина его длительного пребывания в Нуэва-Йорке. По словам Аристида, в городе довольно много доминиканских диссидентов.

В свой последний день я вижу, как он спешит по коридору, сопровождая стонущую женщину на каталке, которая вот-вот родит.

«Доктор Круз! Мануэль!»

Он испуганно поднимает голову и бросает на меня тот же настороженный взгляд, который я уже видела раньше, а затем коротко машет рукой, как мы делаем, чтобы одновременно поприветствовать человека и отвязаться от него.

Филомена

Доктор Мануэль Круз… Филомена смакует это имя, словно посасывает мятный леденец для свежего дыхания. Неужели это тот самый персонаж, который заговаривал с ней, когда она покачивала шар на могиле Эль Барона? Тот Мануэль тоже был врачом и работал в Нуэва-Йорке. На мгновение Филомена забывает о Перле и о тяжелом положении, в котором она оказалась, о Пепито и о том, как он, возможно, переживает трагедию своей матери. Что стало с Мануэлем