Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

рас, только обрядами. Если их помнят, обряды свои помнят. А хотя бы и не внутри расы, неужели так важен цвет кожи? Но в первую голову не обряды – границы. Вот, для Рыжего границы – ничто, вот, построил нам дом, свою границу начертил. Зашатались границы после посвящения…

Кажется, что мы так давно здесь живем: вторую вечность. У нас ничего не происходит, каждое утро море, птицы и солнце. Думаю, что и упрямый краб по утрам приходит один и тот же. Ты, маленький, не только наш с Рыжим сынок, но и моря, и солнца, и даже этого зелененького краба. Ты ведь, когда родишься, будешь любить нас… и все вокруг, правда? Когда подрастешь и научишься говорить, расскажешь, как нас любишь, и мы будем жить дальше, все вместе, с тобой, морем и солнцем. И с друзьями, они же будут с нами, наши друзья?

Ирина сползала из легкого плетеного кресла, ложилась на бок, лицом к морю, прижималась горячим животом к белому песку пляжа, не успевшему сильно нагреться под щедрой тенью зеленого зонта, слушала.

Оживал смартфон, кричал Рыжий:

– Ирка, опять на песке валяешься! Долго под солнцем сидела? Тебе с моря не дует? Почему шляпу не надела? Снова мои девайсы для внутренней связи не взяла, растяпища, дозвониться не могу! Иди в дом, готовься мужа встречать, через час буду. У нас целых три часа, чтобы наобщаться. На следующей неделе, обещаю, пару дней выкрою для вас.

Ирина слизывала со щек соленые капли и тихонечко признавалась:

– Мне тяжело!

– Не слышу, что ты там бормочешь, – отзывался Рыжий. – Море выключи, раз новую связь игнорируешь. Море заглушает! А не то мороженого не привезу!

А еще кричали синие носатые птицы, падая в море прямо из раскаленного солнца, и как всегда, пахло магнолией, цветущей не здесь и не в этом месяце. Песок ласково бежал под рукой, целуя пальцы, но не так нежно, как это делал муж. Зато белый морской песок был с ней каждый день в любое время.

4

Лиза созвала экстренное совещание по внутреннему, засекреченному чату полиглотов, по новой системе связи, с новыми девайсами. Рыжий прислал друзьям все необходимое оборудование с подробнейшей инструкцией, как пользоваться техникой, и длинным утомительным обоснованием, зачем нужна изобретенная им связь, не зависящая от Интернета. Полиглоты откликнулись охотно: давно не общались, успели соскучиться. Ну и Рыжему приятное сделать – опробовать его революционную связь вне Мировой паутины.

Гарри напомнил, что Дашу приняли в сообщество, и она имеет полное право присутствовать на закрытом совещании. Сергей начал набирать сообщение двоюродному брату, мол, не стоит каждый раз напоминать о своих правах, это сигнализирует о неуверенности, но стер, не закончив; сообразил, что лишь усугубит ту неуверенность. Ответил кратко: «Конечно, все помнят! Ждем Дашу тоже».

Максим Петрович, единственный, появился на мониторах у полиглотов с опозданием. Честно объяснил, что искал повод уединиться в оранжерее – от жены. Ася давно решила, что их общие с полиглотами дела окончены, жить надо своей семьей и не распыляться на дружеские связи, если того не требует бизнес. Фоном Максиму Петровичу служили дивно разросшиеся папоротники, мелколиственные деревца в стильных горшках, выглядевших как деревянные бочки, за густой зеленью угадывались прозрачные стены оранжереи.

– Ух ты! – восхитилась Ирина и наивно спросила: – А зачем тебе оранжерея, если у вас и так есть садик? – Они с Рыжим сидели в полосатых шезлонгах на открытой терраске, довольно-таки скромно обставленной, их море было слышно, но не видно в экранчике.

Гарик с Дашей расположились на обтянутом неокрашенным льном диване, слишком большом и для них двоих, и для миниатюрной квартиры-студии, по виду еще необжитой. Сергей не сменил обстановку: та же примитивная мебель из «Икеи», минимум предметов, но оценить это мог только Гарик, никто другой не бывал у Сергея дома.

Новаторская связь Рыжего работала, картинка была отличная, звук выше похвал. Друзья разглядывали зеленую Лизину кухню, заново оформленную отчаянным дизайнером. Лиза единственная «принимала» их на кухне, как в былые времена, и даже поставила на стол чашки полиглотов с их именами, в том порядке, как сидели когда-то, – иллюзия общего чаепития. Пока обменивались приветствиями, бытовыми новостями, просто разглядывали друг друга, Лиза разлила чай по чашкам, отпила из своей. После первых изъявлений радости и удивления общий разговор забуксовал, от Лизы ждали объяснений – зачем позвала. Она рассказала о визите Кати, стараясь обойтись без эмоций, одними фактами. Упомянула и о намеке Кати взять ее «в дело», если Лиза согласится посвятить Катиного протеже. Рыжий при этом бестактно засмеялся, Максим Петрович уточнил, что за «дело», но не дождался ответа.

– Меняются лишь герои истории, но не люди вообще, – многозначительно высказался Гарик.

Как всякий очень молодой человек, он был серьезен, если не знал, что сказать, или, напротив, хотел сказать много. Ровно так же был серьезен с посторонними или теми, с кем давно не виделся. А еще он боялся, что друзья начнут расспрашивать об Америке – почему вернулся, да как дела с Корпусом, но надеялся, что Сергей уже рассказал за него и не придется объяснять. С Корпусом не получилось. Но это в Америке не получилось, а что может там получиться, честное слово!

Лиза, спиной к камере предусмотрительно размещенного посредине стола девайса, уцепилась обеими руками за изящную фарфоровую мойку салатового цвета. Вода из опрокинувшейся чашки стремительно утекала, скручиваясь рыхлой струей, в воронку-измельчитель.

«Измельчитель времени», – подумала Лиза.

– Чем тебя напугал Вова-гипнотизер – кстати, сомнительно, что настоящий гипнотизер? Чем напугал его бессловесный брат? Или Катя, травмированная реалити-шоу, нагнала страху? – начал Максим Петрович с участием, но зачем-то свысока. – Боишься, что они отправятся в городок гипнотизеров в Штатах и начнут наводить массовые галлюцинации? На всех на нас? Не то чтобы это было нечто из сценария «Дверей настежь» или, скорее, фильма катастроф. Может, у тебя предвидение? Откровение, как у пророков?

Кружевные вайи типичных для Англии папоротников в оранжерее за его спиной служили отличной иллюстрацией, создавая настроение готического ужастика викторианских времен.

– Вспомните пушкинского «Пророка», – предложила Лиза. – Ключевые слова: и вырвал грешный мой язык… и жало мудрыя змеи… вложил десницею кровавой. Пророк, могущественный – он безъязыкий. Немой. Как Глеб, брат Владимира. Жалом змеи говорить невозможно, только жалить. Почему у Пушкина змея? – Шепотом добавила: – А вам-то не страшно, вы не видите связи? – Но стояла спиной, шепота полиглоты не услышали. Однако Ирина помрачнела, подняла руку – ухватить прядку привычным жестом. Не получилось, волосы забраны под шляпу с полями.

– Аполлоний